• Как правильно управлять финансами своего бизнеса, если вы не специалист в области финансового анализа - Финансовый анализ

    Финансовый менеджмент - финансовые отношения между суъектами, управление финасами на разных уровнях, управление портфелем ценных бумаг, приемы управления движением финансовых ресурсов - вот далеко не полный перечень предмета "Финансовый менеджмент"

    Поговорим о том, что же такое коучинг? Одни считают, что это буржуйский брэнд, другие что прорыв с современном бизнессе. Коучинг - это свод правил для удачного ведения бизнесса, а также умение правильно распоряжаться этими правилами

9. Мадам из “банды четырех”

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 

Однажды во время поездки по северо-востоку Китая моим соседом по купе оказался интеллигентного вида мужчина средних лет, с увлечением читавший какой-то журнал. Постепенно мы разговорились, выяснилось, что сидящий напротив меня человек — журналист. Я спросил его, что он с таким интересом читает. “Статью о Цзян Цин”. Последовал обмен следующими фразами. “Неужели судьба этой женщины еще кого-то волнует в китайском обществе?” — “Да, ибо ее деятельность связана с “культурной революцией”, которая нанесла громадный ущерб развитию страны”. Прощаясь, журналист посоветовал мне прочитать эти материалы. Я последовал его совету и постарался достать тот номер журнала, в котором они были опубликованы. Статьи различных авторов дают яркое представление о перипетиях жизненной биографии знаменосца культурной революции. У отца Цзян Цин было две жены, она была дочерью младшей, поэтому в семье ей жилось трудно. Постоянное унижение, придирки закалили ее характер. Уже в молодости она была твердой и решительной в своих словах и поступках. Цзян Цин сама пробивала себе дорогу в жизнь. В начале 30-х гг. она начинает участвовать в революционном движении, вступает в компартию.

В 1980 г. одним из свидетелей на процессе по делу “Банды четырех” была старая женщина по имени А Гуй (или Цинь Гуйчжэнь). Впервые она встретилась с Цзян Цин, тогда Лань Пин, в середине тридцатых годов в Шанхае. Незадолго до этого она приехала сюда, в крупный портовый город Китая, в поисках работы. Уже в возрасте пяти лет А Гуй стала работать нянькой в чужих семьях у себя на родине — в одном из городов провинции Цзянсу. В Шанхае ей удалось устроиться прислугой в дом одного промышленника. Неизвестно, какими судьбами в этом доме оказалась и Лань Пин, снимавшая здесь комнатушку. Лань Пин подвизалась тогда на одной из киностудий, но заработки у нее были небольшие. Бывали дни, когда Лань Пин фактически голодала (тогда будущей Цзян Цин было всего лишь двадцать три — двадцать четыре года). Те, кто видел фотографию Цзян Цин шестидесятых годов в воинском френче, наверняка подумают — неужели эта худая, с узким лицом женщина могла когда-то быть очаровательной. Однако, по свидетельствам очевидцев, в тридцатые годы она пользовалась вниманием мужчин. А Гуй жалела молодую очаровательную женщину. Она тайком приносила ей в комнату пищу и всякий раз Лань Пин говорила: “В будущем я обязательно отблагодарю тебя”. Добрая, отзывчивая А Гуй помогала Лань Пин стирать белье, убирать комнату, в общем, заботилась о ней.

На глазах А Гуй прошла и вся история взаимоотношений Лань Пин и Тан На, также бывшего артистом, — их любовный роман, закончившийся в конце концов разрывом. Об этой истории тогда много говорили в городе и даже писали в печати. Вспоминая те дни, А Гуй впоследствии рассказывала: “Цзян Цин вела себя как сумасшедшая, она постоянно скандалила с Тан На, бывали дни, когда дело доходило до грубых сцен и она звала меня на помощь, крича: “Караул, помогите”. Я часто бегала разнимать их”.

Лань Пин и Тан На работали тогда вместе на одной из киностудий. Размолвка между ними возникла не в один день. Вскоре после свадьбы Лань Пин обнаружила в одной из книг любовное послание своего мужа к другой женщине. “Я хотела покончить с собой”, — вспоминала она позднее. “Меня охватило состояние отчаянной тоски. Вскоре я полюбила другого человека, но у Тан На не было никаких оснований для упреков, ибо инициативу проявил он”. Последующие события были следующим образом изложены самой Лань Пин в шанхайских газетах. “Тан На несколько раз приходил в мою комнату с расспросами, я просила его уйти, а он не уходил, я обращалась к А Гуй, но тогда Тан На закрывал дверь на ключ. Он обвинял меня в том, что я играю с мужчинами, стремлюсь с их помощью занять хорошее место в обществе. Однажды ночью я настолько разозлилась, что ударила его, он в ответ ударил меня. Я пришла в бешенство и закричала: “У меня ничего нет, кроме ножика для резки фруктов и ножниц, но не бойся, подходи, я не спрячусь”. В этот раз он забрал все свои письма ко мне и сказал, что объявит о нашем разрыве в газетах”.

Вскоре Цзян Цин уехала из Шанхая в Яньань через какое-то время,. где вышла замуж за Мао Цзэдуна. Многие лица из окружения руководителя КПК были против этой свадьбы, у них не вызывала доверия моральная и политическая чистоплотность Цзян Цин. Но Мао Цзэдун поступил по-своему. По словам китайцев Мао Цзэдун обратил на нее внимание потому, что до этого он никогда не встречался с такого рода образованными, обладающими определенным лоском женщинами. Все прежние его жены уступали Цзян Цин в культурном отношении.

Связь между Цзян Цин и А Гуй прервалась на долгие годы, если не считать присланных с оказией двух фотокарточек, на одной из которых была сама Цзян Цин, а на другой — она и ее дочь от Мао Ли На. После 1949 г. Цзян Цин вызывает А Гуй в Пекин и устраивает на работу в детский сад в районе парка Бэйхай. В 1958 г. А Гуй возвращается в Шанхай.

Когда началась “культурная революция”, Цзян Цин вспомнила, что в Шанхае проживает женщина, которая знает слишком много о ее прошлом и может помешать ее политической карьере. Она дала соответствующее указание своим приближенным и вскоре А Гуй была доставлена в Пекин и осуждена как “человек, связанный с классовыми врагами внутри и вне страны”. Это случилось в марте 1968 г. Освобождена была А Гуй только в 1975 г.

Цзян Цин искалечила судьбу не только одной А Гуй, но и многих других людей. Среди них был и Ян Фань — начальник управления общественной безопасности Шанхая. В первой половине 50-х годов его имя было известно многим в городе, он руководил работой по очищению его от уголовных элементов, аресту гоминдановских шпионов, в частности, именно ему принадлежала заслуга раскрытия деятельности группы лиц, посланных с Тайваня для подготовки покушения на Чэнь И, бывшего в те годы мэром Шанхая. Помню, мне довелось тогда впервые побывать в этом городе и я был немало удивлен, увидев, как много сделано в ликвидации социальных язв, доставшихся от дореволюционного режима — бандитизма, воровства, проституции и т.п. Конечно, в этом была немалая заслуга и Ян Фаня.

Но в 1955 г. Ян Фань неожиданно исчезает из города, исчезает почти на двадцать пять лет. Только в начале восьмидесятых годов стало известно то, что с ним произошло за эти годы.

В канун нового 1955 г. Ян Фань был срочно вызван в Пекин для проверки его служебной деятельности. “Проверка” продолжалась три месяца, а затем он был арестован и без предъявления какого-либо обвинения отправлен в тюрьму. Официальное обвинение было предъявлено только через десять лет — в 1965 г. Оно гласило: “Объявить предателем и контрреволюционером и приговорить к шестнадцати годам тюремного заключения”. В 1967 г. в тюрьму, где находился Ян Фань, несколько раз приезжали люди, которые, нисколько не таясь, спрашивали его: “Знаете Вы или нет историю Цзян Цин?” (они явно действовали по ее распоряжению). “Да, знаю”, — отвечал Ян Фань. “Рассказывали ли Вы кому-нибудь о ней?”. “Будучи в новой четвертой армии (эта руководимая коммунистами армия в 40-х годах вела военные действия против японцев в районах, контролируемых ГМД — В.Б.), я написал соответствующий материал и передал его в Яньань. Но я никогда не говорил об этом с другими людьми”. Менялись люди, приезжавшие в тюрьму, но вопросы были одни и те же.

В августе того же 1975 г. Ян Фань был переведен из тюрьмы в лагерь по трудовому перевоспитанию, находившийся в сельской местности провинции Хубэй, на положение человека, лишенного всяких политических прав. Ужасные условия жизни, нечеловеческие душевные переживания не могли не сказаться на его здоровье. Он ослеп на один глаз, в другом сохранилось только 20% зрения. Он писал письма Чжоу Эньлаю, но не знал, что они не выходили за пределы лагеря, оставались в его канцелярии. Однажды один обитатель лагеря увидя, как он пишет очередное письмо Чжоу Эньлаю, с грустью сказал: “Зачем ты ему пишешь? Он уже умер”. Ян Фань не поверил, стал ругать этого человека. Когда же ему показали газету, где было сообщение о кончине Чжоу Эньлая, он зарыдал и проплакал весь день. Только в апреле 1980 г. Ян Фань был полностью реабилитирован, восстановлен в партии, вновь обрел честь и достоинство. Позади остались двадцать пять лет страшной жизни...

Злодейство и вероломство были второй натурой Цзян Цин. В опубликованных в Китае мемуарах видного деятеля коммунистической партии Китая маршала Hе Жунчжэня приводится такой эпизод из первых месяцев “культурной революции”. Стремясь дискредитировать ветеранов партии, выступавших против развязывания “культурной революции”, Цзян Цин не гнушалась прибегать к грязным средствам. Так, в частности, информация о двенадцатом пленуме ЦК КПК восьмого созыва (август 1966 г.) содержала тексты выступлений его участников. Она дополнительно вставила в свое выступление обвинение Hе Жунчжэня в том, что в 1948 г. тот якобы стремился уничтожить Мао Цзэдуна. Дело в том, что в начале мая 1948 г. два гоминдановских самолета неожиданно подвергли бомбардировке командный пункт частей народно-освободительной армии, расположенной в районе уезда Бупин в северном Китае. Это случилось через несколько дней после прибытия туда Мао Цзэдуна. Цзян Цин утверждала, что во время бомбардировки было якобы убито большое количество людей, пострадал и сам Мао Цзэдун.

Как пишет Hе Жунчжэнь, бомбардировка была действительно подстроена двумя младшими командирами НОА, завербованными гоминдановской разведкой. Они передали в штаб противника сообщение о прибытии Мао Цзэдуна. Благодаря своевременно принятым мерам ни один человек не пострадал. Предатели были разоблачены и получили заслуженное наказание. Цзян Цин злонамеренно сфальсифицировала исторические факты. Однако ей не удалось скомпрометировать Не Жунчжэня.

Хотя во время “культурной революции” Цзян Цин сделала “блестящую” политическую карьеру, она не пользовалась авторитетом в китайском обществе. Были люди, которые и тогда, в те трудные годы открыто выступали против нее. В начале июля 1970 г. школа “седьмого мая” Государственного комитета по науке и технике, находившаяся в уезде Хэндун провинции Хунань (в этих школах проходили в годы “культурной революции” идеологическую обработку кадровые работники, название “седьмое мая” они получили из-за даты опубликования соответствующего распоряжения — В.Б.) напряженно застыла в томительном ожидании предстоящих событий... Третьего июля в школе появилась дацзыбао “Необходимо снять крышку, прикрывающую расточительство, — Цзян Цин — марксистка или ревизионистка?”. В дацзыбао можно было прочитать следующее: “Цзян Цин — корыстный, алчный человек, стремится к легкой жизни, любит повелевать людьми, проявляет самодурство... Она не принадлежит к пролетарскому штабу, а является настоящим буржуазным элементом, находящимся внутри партии, она являет собой пример возрождения капитализма... Разве поэтому выступление против Цзян Цин является контрреволюцией?”.

В группках людей, собиравшихся периодически около дацзыбао, царило безмолвие. Но все невольно направляли свои глаза на подпись, “Юй Жому, кто это?” Кто-то очень тихо сказал: “Она — жена Чэнь Юня” (Чэнь Юнь — ветеран партии, долгие годы был членом Политбюро ЦК КПК). Известие о дацзыбао Юй Жому вышло далеко за пределы школы. В восьмидесятые годы в беседе с корреспондентом журнала “Женщина” Юй Жому сказала: “Выступать против Цзян Цин было в те годы общим желанием всего китайского народа, но я знала побольше, чем другие, поэтому и написала ту дацзыбао”.

Нескромность Цзян Цин обратила на себя внимание еще в годы антияпонской войны. Уже тогда ее барство было предметом обсуждения в кругах членов партии, находившихся в Яньани. После образования КНР ее “аристократические замашки” еще более усилились. За здоровье Цзян Цин отвечал специальный врач, рядом с ней неотлучно находились три сестры, ее постоянно сопровождала женщина с чемоданчиком, где находились лекарства, “и это при том, что ее здоровье не внушало никаких опасений”, — продолжала свой рассказ Юй Жому. Многие более заслуженные члены партии, ветераны, руководители, старше ее по возрасту, не обладали такими “привилегиями”. Весной 1962 г. тов. Чэнь Юнь совершил поездку в Шанхай, я была вместе с ним, мы остановились в гостевом доме на Тайюаньской улице. Он был обставлен необычайно роскошно, все предметы обстановки и вся мебель были одного — темно-зеленого цвета. На окнах висели 2 ряда специально подобранных штор, когда их задвигали, они создавали в комнатах особый полумрак. Обратившись к одному из служащих, Чэнь Юнь с удивлением спросил: “Раньше я бывал в вашем доме, он был оборудован иначе. Что произошло?”. Тот ответил: “Мы занялись переоборудованием, так как этого хотела Цзян Цин. Но ей все равно не понравилось и она не стала здесь жить”. Потом мы узнали, что в Шанхае есть еще три специальных дома, где останавливается Цзян Цин и которые оборудованы также по ее указаниям.

“Когда 3 июля 1970 г. я написала дацзыбао, я вспомнила посещение гостевого дома в Шанхае и многие другие факты, касающиеся Цзян Цин. Будучи членом партии, я не могла молчать”. Во время культурной революции” Цзян Цин на людях всегда старалась быть образцом скромности. Она неизменно появлялась на митингах в наглухо застегнутом на все пуговицы армейском френче и, жестикулируя руками, страстно призывала к борьбе против “черного экономизма”, “буржуазного перерождения”.

Смелая акция Юй Жому привела к тяжелым для нее последствиям — она была обвинена в “осуществлении контрреволюции”, исключена из партии, снята с занимаемой ею должности. Но это не сломило Юй Жому. 15 декабря того же 1970 г. в идеологическом самоотчете она написала: “Борьба между мной и Цзян Цин — по существу это борьба двух классов, двух линий, борьба двух мировоззрений, и она непримирима”. В идеологическом самоотчете от 4-го октября следующего года Юй Жому написала еще более решительно: “Когда такие как она с ее отвратительными идеями занимают важные руководящие посты, это создает опасность того, что наша партия изменит свой характер, а государство утратит свой красный цвет. Если в таких условиях не выступить открыто против нее, не развернуть борьбу, то будет нанесен ущерб великим делам партии и похоронена перспектива социализма в нашей стране”.

В июле 1972 г. Юй Жому откровенно написала, что “Идущая по капиталистическому пути Цзян Цин — самая серьезная угроза для партии...”. Конечно, стиль дацзыбао жены Чэнь Юня вполне соответствовал духу того времени, но их смысл был ясен — как может обвинять людей в предательстве интересов социализма женщина, ведущая буржуазный образ жизни?

Вскоре после смерти Мао Цзэдуна в октябре 1976 г. Цзян Цин была арестована. Она и еще три человека были объявлены “бандой четырех”, развязавших “культурную революцию”. Почти через четыре года Цзян Цин вместе с десятком других бывших высших руководителей предстала перед судом. На процессе она вела себя мужественно, проявив свой решительный и твердый характер, в резкой форме отвечала на вопросы судей, заявляя: кто Вы, чтобы судить меня. Она не признала себя виновной, за что ее заклеймили как нераскаявшуюся преступницу. В какой-то степени Цзян Цин можно было понять. Хотя она и была одним из руководителей “культурной революции”, не она была ее застрельщиком. Во время судебного заседания имя Мао Цзэдуна не упоминалось, вся вина была приписана только Цзян Цин и ее подельникам. Сами обвиняемые также не ссылались на Мао. Создавалось впечатление, что между ними и судьями было заключено нечто вроде негласного соглашения — они возьмут вину “Председателя” на себя, а взамен этого получат жизнь. Возможно, их убедили в том, что “высшие интересы” (партии и государства) выше их личной судьбы. Только один раз именно Цзян Цин пыталась нарушить это негласное соглашение, но ее быстро заставили замолчать.

Цзян Цин была приговорена к смертной казни с отсрочкой приведения приговора в исполнение. По злой иронии судьбы она оказалась в той же тюрьме, где когда-то сидела ее знакомая и жертва А Гуй. Эта тюрьма была особой, расположенная в предместье Пекина, онапредназначалась для высших партийных и государственных кадров, особо опасных преступников. Состав заключенных в ней постоянно менялся — вначале в ней побывали те, кто подвергался критике во время чисток 50—60-х гг., затем жертвы “культурной революции”, а в конце 70-х гг. в ней оказались сами творцы “бурных потрясений”. Там Цзян Цин и окончила свой жизненный путь. В Китае ходили слухи, что она совершила акт самоубийства.

Однажды во время поездки по северо-востоку Китая моим соседом по купе оказался интеллигентного вида мужчина средних лет, с увлечением читавший какой-то журнал. Постепенно мы разговорились, выяснилось, что сидящий напротив меня человек — журналист. Я спросил его, что он с таким интересом читает. “Статью о Цзян Цин”. Последовал обмен следующими фразами. “Неужели судьба этой женщины еще кого-то волнует в китайском обществе?” — “Да, ибо ее деятельность связана с “культурной революцией”, которая нанесла громадный ущерб развитию страны”. Прощаясь, журналист посоветовал мне прочитать эти материалы. Я последовал его совету и постарался достать тот номер журнала, в котором они были опубликованы. Статьи различных авторов дают яркое представление о перипетиях жизненной биографии знаменосца культурной революции. У отца Цзян Цин было две жены, она была дочерью младшей, поэтому в семье ей жилось трудно. Постоянное унижение, придирки закалили ее характер. Уже в молодости она была твердой и решительной в своих словах и поступках. Цзян Цин сама пробивала себе дорогу в жизнь. В начале 30-х гг. она начинает участвовать в революционном движении, вступает в компартию.

В 1980 г. одним из свидетелей на процессе по делу “Банды четырех” была старая женщина по имени А Гуй (или Цинь Гуйчжэнь). Впервые она встретилась с Цзян Цин, тогда Лань Пин, в середине тридцатых годов в Шанхае. Незадолго до этого она приехала сюда, в крупный портовый город Китая, в поисках работы. Уже в возрасте пяти лет А Гуй стала работать нянькой в чужих семьях у себя на родине — в одном из городов провинции Цзянсу. В Шанхае ей удалось устроиться прислугой в дом одного промышленника. Неизвестно, какими судьбами в этом доме оказалась и Лань Пин, снимавшая здесь комнатушку. Лань Пин подвизалась тогда на одной из киностудий, но заработки у нее были небольшие. Бывали дни, когда Лань Пин фактически голодала (тогда будущей Цзян Цин было всего лишь двадцать три — двадцать четыре года). Те, кто видел фотографию Цзян Цин шестидесятых годов в воинском френче, наверняка подумают — неужели эта худая, с узким лицом женщина могла когда-то быть очаровательной. Однако, по свидетельствам очевидцев, в тридцатые годы она пользовалась вниманием мужчин. А Гуй жалела молодую очаровательную женщину. Она тайком приносила ей в комнату пищу и всякий раз Лань Пин говорила: “В будущем я обязательно отблагодарю тебя”. Добрая, отзывчивая А Гуй помогала Лань Пин стирать белье, убирать комнату, в общем, заботилась о ней.

На глазах А Гуй прошла и вся история взаимоотношений Лань Пин и Тан На, также бывшего артистом, — их любовный роман, закончившийся в конце концов разрывом. Об этой истории тогда много говорили в городе и даже писали в печати. Вспоминая те дни, А Гуй впоследствии рассказывала: “Цзян Цин вела себя как сумасшедшая, она постоянно скандалила с Тан На, бывали дни, когда дело доходило до грубых сцен и она звала меня на помощь, крича: “Караул, помогите”. Я часто бегала разнимать их”.

Лань Пин и Тан На работали тогда вместе на одной из киностудий. Размолвка между ними возникла не в один день. Вскоре после свадьбы Лань Пин обнаружила в одной из книг любовное послание своего мужа к другой женщине. “Я хотела покончить с собой”, — вспоминала она позднее. “Меня охватило состояние отчаянной тоски. Вскоре я полюбила другого человека, но у Тан На не было никаких оснований для упреков, ибо инициативу проявил он”. Последующие события были следующим образом изложены самой Лань Пин в шанхайских газетах. “Тан На несколько раз приходил в мою комнату с расспросами, я просила его уйти, а он не уходил, я обращалась к А Гуй, но тогда Тан На закрывал дверь на ключ. Он обвинял меня в том, что я играю с мужчинами, стремлюсь с их помощью занять хорошее место в обществе. Однажды ночью я настолько разозлилась, что ударила его, он в ответ ударил меня. Я пришла в бешенство и закричала: “У меня ничего нет, кроме ножика для резки фруктов и ножниц, но не бойся, подходи, я не спрячусь”. В этот раз он забрал все свои письма ко мне и сказал, что объявит о нашем разрыве в газетах”.

Вскоре Цзян Цин уехала из Шанхая в Яньань через какое-то время,. где вышла замуж за Мао Цзэдуна. Многие лица из окружения руководителя КПК были против этой свадьбы, у них не вызывала доверия моральная и политическая чистоплотность Цзян Цин. Но Мао Цзэдун поступил по-своему. По словам китайцев Мао Цзэдун обратил на нее внимание потому, что до этого он никогда не встречался с такого рода образованными, обладающими определенным лоском женщинами. Все прежние его жены уступали Цзян Цин в культурном отношении.

Связь между Цзян Цин и А Гуй прервалась на долгие годы, если не считать присланных с оказией двух фотокарточек, на одной из которых была сама Цзян Цин, а на другой — она и ее дочь от Мао Ли На. После 1949 г. Цзян Цин вызывает А Гуй в Пекин и устраивает на работу в детский сад в районе парка Бэйхай. В 1958 г. А Гуй возвращается в Шанхай.

Когда началась “культурная революция”, Цзян Цин вспомнила, что в Шанхае проживает женщина, которая знает слишком много о ее прошлом и может помешать ее политической карьере. Она дала соответствующее указание своим приближенным и вскоре А Гуй была доставлена в Пекин и осуждена как “человек, связанный с классовыми врагами внутри и вне страны”. Это случилось в марте 1968 г. Освобождена была А Гуй только в 1975 г.

Цзян Цин искалечила судьбу не только одной А Гуй, но и многих других людей. Среди них был и Ян Фань — начальник управления общественной безопасности Шанхая. В первой половине 50-х годов его имя было известно многим в городе, он руководил работой по очищению его от уголовных элементов, аресту гоминдановских шпионов, в частности, именно ему принадлежала заслуга раскрытия деятельности группы лиц, посланных с Тайваня для подготовки покушения на Чэнь И, бывшего в те годы мэром Шанхая. Помню, мне довелось тогда впервые побывать в этом городе и я был немало удивлен, увидев, как много сделано в ликвидации социальных язв, доставшихся от дореволюционного режима — бандитизма, воровства, проституции и т.п. Конечно, в этом была немалая заслуга и Ян Фаня.

Но в 1955 г. Ян Фань неожиданно исчезает из города, исчезает почти на двадцать пять лет. Только в начале восьмидесятых годов стало известно то, что с ним произошло за эти годы.

В канун нового 1955 г. Ян Фань был срочно вызван в Пекин для проверки его служебной деятельности. “Проверка” продолжалась три месяца, а затем он был арестован и без предъявления какого-либо обвинения отправлен в тюрьму. Официальное обвинение было предъявлено только через десять лет — в 1965 г. Оно гласило: “Объявить предателем и контрреволюционером и приговорить к шестнадцати годам тюремного заключения”. В 1967 г. в тюрьму, где находился Ян Фань, несколько раз приезжали люди, которые, нисколько не таясь, спрашивали его: “Знаете Вы или нет историю Цзян Цин?” (они явно действовали по ее распоряжению). “Да, знаю”, — отвечал Ян Фань. “Рассказывали ли Вы кому-нибудь о ней?”. “Будучи в новой четвертой армии (эта руководимая коммунистами армия в 40-х годах вела военные действия против японцев в районах, контролируемых ГМД — В.Б.), я написал соответствующий материал и передал его в Яньань. Но я никогда не говорил об этом с другими людьми”. Менялись люди, приезжавшие в тюрьму, но вопросы были одни и те же.

В августе того же 1975 г. Ян Фань был переведен из тюрьмы в лагерь по трудовому перевоспитанию, находившийся в сельской местности провинции Хубэй, на положение человека, лишенного всяких политических прав. Ужасные условия жизни, нечеловеческие душевные переживания не могли не сказаться на его здоровье. Он ослеп на один глаз, в другом сохранилось только 20% зрения. Он писал письма Чжоу Эньлаю, но не знал, что они не выходили за пределы лагеря, оставались в его канцелярии. Однажды один обитатель лагеря увидя, как он пишет очередное письмо Чжоу Эньлаю, с грустью сказал: “Зачем ты ему пишешь? Он уже умер”. Ян Фань не поверил, стал ругать этого человека. Когда же ему показали газету, где было сообщение о кончине Чжоу Эньлая, он зарыдал и проплакал весь день. Только в апреле 1980 г. Ян Фань был полностью реабилитирован, восстановлен в партии, вновь обрел честь и достоинство. Позади остались двадцать пять лет страшной жизни...

Злодейство и вероломство были второй натурой Цзян Цин. В опубликованных в Китае мемуарах видного деятеля коммунистической партии Китая маршала Hе Жунчжэня приводится такой эпизод из первых месяцев “культурной революции”. Стремясь дискредитировать ветеранов партии, выступавших против развязывания “культурной революции”, Цзян Цин не гнушалась прибегать к грязным средствам. Так, в частности, информация о двенадцатом пленуме ЦК КПК восьмого созыва (август 1966 г.) содержала тексты выступлений его участников. Она дополнительно вставила в свое выступление обвинение Hе Жунчжэня в том, что в 1948 г. тот якобы стремился уничтожить Мао Цзэдуна. Дело в том, что в начале мая 1948 г. два гоминдановских самолета неожиданно подвергли бомбардировке командный пункт частей народно-освободительной армии, расположенной в районе уезда Бупин в северном Китае. Это случилось через несколько дней после прибытия туда Мао Цзэдуна. Цзян Цин утверждала, что во время бомбардировки было якобы убито большое количество людей, пострадал и сам Мао Цзэдун.

Как пишет Hе Жунчжэнь, бомбардировка была действительно подстроена двумя младшими командирами НОА, завербованными гоминдановской разведкой. Они передали в штаб противника сообщение о прибытии Мао Цзэдуна. Благодаря своевременно принятым мерам ни один человек не пострадал. Предатели были разоблачены и получили заслуженное наказание. Цзян Цин злонамеренно сфальсифицировала исторические факты. Однако ей не удалось скомпрометировать Не Жунчжэня.

Хотя во время “культурной революции” Цзян Цин сделала “блестящую” политическую карьеру, она не пользовалась авторитетом в китайском обществе. Были люди, которые и тогда, в те трудные годы открыто выступали против нее. В начале июля 1970 г. школа “седьмого мая” Государственного комитета по науке и технике, находившаяся в уезде Хэндун провинции Хунань (в этих школах проходили в годы “культурной революции” идеологическую обработку кадровые работники, название “седьмое мая” они получили из-за даты опубликования соответствующего распоряжения — В.Б.) напряженно застыла в томительном ожидании предстоящих событий... Третьего июля в школе появилась дацзыбао “Необходимо снять крышку, прикрывающую расточительство, — Цзян Цин — марксистка или ревизионистка?”. В дацзыбао можно было прочитать следующее: “Цзян Цин — корыстный, алчный человек, стремится к легкой жизни, любит повелевать людьми, проявляет самодурство... Она не принадлежит к пролетарскому штабу, а является настоящим буржуазным элементом, находящимся внутри партии, она являет собой пример возрождения капитализма... Разве поэтому выступление против Цзян Цин является контрреволюцией?”.

В группках людей, собиравшихся периодически около дацзыбао, царило безмолвие. Но все невольно направляли свои глаза на подпись, “Юй Жому, кто это?” Кто-то очень тихо сказал: “Она — жена Чэнь Юня” (Чэнь Юнь — ветеран партии, долгие годы был членом Политбюро ЦК КПК). Известие о дацзыбао Юй Жому вышло далеко за пределы школы. В восьмидесятые годы в беседе с корреспондентом журнала “Женщина” Юй Жому сказала: “Выступать против Цзян Цин было в те годы общим желанием всего китайского народа, но я знала побольше, чем другие, поэтому и написала ту дацзыбао”.

Нескромность Цзян Цин обратила на себя внимание еще в годы антияпонской войны. Уже тогда ее барство было предметом обсуждения в кругах членов партии, находившихся в Яньани. После образования КНР ее “аристократические замашки” еще более усилились. За здоровье Цзян Цин отвечал специальный врач, рядом с ней неотлучно находились три сестры, ее постоянно сопровождала женщина с чемоданчиком, где находились лекарства, “и это при том, что ее здоровье не внушало никаких опасений”, — продолжала свой рассказ Юй Жому. Многие более заслуженные члены партии, ветераны, руководители, старше ее по возрасту, не обладали такими “привилегиями”. Весной 1962 г. тов. Чэнь Юнь совершил поездку в Шанхай, я была вместе с ним, мы остановились в гостевом доме на Тайюаньской улице. Он был обставлен необычайно роскошно, все предметы обстановки и вся мебель были одного — темно-зеленого цвета. На окнах висели 2 ряда специально подобранных штор, когда их задвигали, они создавали в комнатах особый полумрак. Обратившись к одному из служащих, Чэнь Юнь с удивлением спросил: “Раньше я бывал в вашем доме, он был оборудован иначе. Что произошло?”. Тот ответил: “Мы занялись переоборудованием, так как этого хотела Цзян Цин. Но ей все равно не понравилось и она не стала здесь жить”. Потом мы узнали, что в Шанхае есть еще три специальных дома, где останавливается Цзян Цин и которые оборудованы также по ее указаниям.

“Когда 3 июля 1970 г. я написала дацзыбао, я вспомнила посещение гостевого дома в Шанхае и многие другие факты, касающиеся Цзян Цин. Будучи членом партии, я не могла молчать”. Во время культурной революции” Цзян Цин на людях всегда старалась быть образцом скромности. Она неизменно появлялась на митингах в наглухо застегнутом на все пуговицы армейском френче и, жестикулируя руками, страстно призывала к борьбе против “черного экономизма”, “буржуазного перерождения”.

Смелая акция Юй Жому привела к тяжелым для нее последствиям — она была обвинена в “осуществлении контрреволюции”, исключена из партии, снята с занимаемой ею должности. Но это не сломило Юй Жому. 15 декабря того же 1970 г. в идеологическом самоотчете она написала: “Борьба между мной и Цзян Цин — по существу это борьба двух классов, двух линий, борьба двух мировоззрений, и она непримирима”. В идеологическом самоотчете от 4-го октября следующего года Юй Жому написала еще более решительно: “Когда такие как она с ее отвратительными идеями занимают важные руководящие посты, это создает опасность того, что наша партия изменит свой характер, а государство утратит свой красный цвет. Если в таких условиях не выступить открыто против нее, не развернуть борьбу, то будет нанесен ущерб великим делам партии и похоронена перспектива социализма в нашей стране”.

В июле 1972 г. Юй Жому откровенно написала, что “Идущая по капиталистическому пути Цзян Цин — самая серьезная угроза для партии...”. Конечно, стиль дацзыбао жены Чэнь Юня вполне соответствовал духу того времени, но их смысл был ясен — как может обвинять людей в предательстве интересов социализма женщина, ведущая буржуазный образ жизни?

Вскоре после смерти Мао Цзэдуна в октябре 1976 г. Цзян Цин была арестована. Она и еще три человека были объявлены “бандой четырех”, развязавших “культурную революцию”. Почти через четыре года Цзян Цин вместе с десятком других бывших высших руководителей предстала перед судом. На процессе она вела себя мужественно, проявив свой решительный и твердый характер, в резкой форме отвечала на вопросы судей, заявляя: кто Вы, чтобы судить меня. Она не признала себя виновной, за что ее заклеймили как нераскаявшуюся преступницу. В какой-то степени Цзян Цин можно было понять. Хотя она и была одним из руководителей “культурной революции”, не она была ее застрельщиком. Во время судебного заседания имя Мао Цзэдуна не упоминалось, вся вина была приписана только Цзян Цин и ее подельникам. Сами обвиняемые также не ссылались на Мао. Создавалось впечатление, что между ними и судьями было заключено нечто вроде негласного соглашения — они возьмут вину “Председателя” на себя, а взамен этого получат жизнь. Возможно, их убедили в том, что “высшие интересы” (партии и государства) выше их личной судьбы. Только один раз именно Цзян Цин пыталась нарушить это негласное соглашение, но ее быстро заставили замолчать.

Цзян Цин была приговорена к смертной казни с отсрочкой приведения приговора в исполнение. По злой иронии судьбы она оказалась в той же тюрьме, где когда-то сидела ее знакомая и жертва А Гуй. Эта тюрьма была особой, расположенная в предместье Пекина, онапредназначалась для высших партийных и государственных кадров, особо опасных преступников. Состав заключенных в ней постоянно менялся — вначале в ней побывали те, кто подвергался критике во время чисток 50—60-х гг., затем жертвы “культурной революции”, а в конце 70-х гг. в ней оказались сами творцы “бурных потрясений”. Там Цзян Цин и окончила свой жизненный путь. В Китае ходили слухи, что она совершила акт самоубийства.