• Как правильно управлять финансами своего бизнеса, если вы не специалист в области финансового анализа - Финансовый анализ

    Финансовый менеджмент - финансовые отношения между суъектами, управление финасами на разных уровнях, управление портфелем ценных бумаг, приемы управления движением финансовых ресурсов - вот далеко не полный перечень предмета "Финансовый менеджмент"

    Поговорим о том, что же такое коучинг? Одни считают, что это буржуйский брэнд, другие что прорыв с современном бизнессе. Коучинг - это свод правил для удачного ведения бизнесса, а также умение правильно распоряжаться этими правилами

7. Дискуссии о конфуцианстве

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 

В последние пятнадцать лет в Китае развернулись оживленные дискуссии о конфуцианстве, взаимодействии китайской (восточной) и западной культур. Первая такая конференция состоялась в сентябре 1987 г. Мне довелось участвовать в ней. Проводилась она на родине великого китaйского мудреца Конфуция — небольшом, по китайским понятиям, городе Цюйфу (в нем и его окрестностях проживает около миллиона человек), расположенном в юго-западном углу провинции Шаньдун. Ночь в поезде, затем три часа на рейсовом автобусе, и вот я на месте. В городе — три главных достопримечательности, в центре Цюйфу — храм Конфуция, представляющий целый комплекс зданий. Начало его строительства было положено в 478 г. до н.э., т.е. на второй год после смерти Конфуция. В настоящее время в нем свыше 460 комнат, зал, галереи. храмовые постройки поражают величественностью и великолепием, они призваны олицетворять единение материального и духовного, гармонию человека и природы. В главном сооружении — павильоне Дачэн-дэнь — 10 каменных колонн, а посредине — статуя Конфуция. Рядом с храмом усадьба, немного уступающая по площади храму, в ней традиционно жили потомки Конфуция. И наконец, в северной части города находится родовое кладбище семьи Конфуция. Недалеко от входа могила самого основоположника знаменитого вероучения, скромная стела с соответствующей надписью, а перед ней жертвенная чаша. (Побывав в Цюйфу снова в 1999 г. Я увидел, что теперь он стал культурно-историческим центром общенационального масштаба.)

В этом районе в прошлом было около 1100 монастырей, храмов, дворцов, павильонов. На небольшом расстоянии от Цюйфу — одна из пяти священных гор Китая — гора Тайшань, на которую поднимались почти все китайские императоры.

Для участия в международной конференции съехались ученые из разных стран мира — США, Франции, Австралии, Японии, ФРГ, Сингапура, Южной Кореи, Англии. Ее главный организатор — Китайский фонд Конфуция, созданный в 1984 г. В заявлении по случаю начала деятельности этого фонда говорилось, что свою задачу он видит в исследовании учения выдающегося китайского мыслителя, политика и педагога, идеи которого составляют важную часть китайской традиционной культуры и который оказал влияние не только на историю Китая, но и на другие страны и регионы. За прошедшие годы фонду удалось создать исследовательский центр, наладить регулярный выпуск специального журнала “Изучение Конфуция”.

На конференции обсуждался широкий круг проблем — содержание основных понятий конфуцианского учения, смысл его модификаций в последующие периоды китайской истории, взгляды отдельных конфуцианских мыслителей, отношения между конфуцианством и другими философскими направлениями, практические аспекты конфуцианства, его политические идеалы, педагогические принципы.

Большое место на конференции занял вопрос о современном звучании конфуцианских идеалов, об исторической роли конфуцианства в нынешних условиях. Этот вопрос в последние годы приобрел особое значение. Необходимость социалистической модернизации с неизбежностью поставила вопросы, требующие серьезного теоретического осмысления, — каковы отличительные особенности традиционной китайской культуры, возможно ли использование ее элементов для обновления страны, существуют ли общие черты между китайской и западной культурами, в частности в образе жизни, нормах поведения, стереотипах мышления, структуре личности, или же их разделяет непреодолимая пропасть, наконец, о месте китайской культуры в человеческой цивилизации и современном мире вообще. По данным вопросам существует широкий спектр мнений. Есть ученые, особенно среди молодежи, которые придерживаются отрицательного отношения к традиционной культуре, не находя в ней каких-либо позитивных элементов. Они провозглашают лозунг о необходимости полного озападнивания Китая. Противоположная точка зрения заключается в идейной модернизации на основе реформированного конфуцианства — синтезе позитивных ценностей учения Конфуция с достижениями западной науки, ибо именно этот путь обеспечил бурное экономическое развитие в последние годы одного “большого дракона” — Японии, и четырех “малых драконов” — Сингапура, Тайваня, Гонконга, Южной Кореи.

В кругах китайских ученых, вначале на Тайване, в Гонконге, США появилось целое направление, получившее название “новое конфуцианство”, или “третья конфуцианская волна” (первую связывают с именем самого Конфуция, вторую — с неоконфуцианством средних веков), иногда родоначальниками нового направления называют Фэн Юланя и Лян Шумина. Есть сторонники “третьей конфуцианской волны” и среди научной интеллигенции Китайской Народной Республики.

Тайванец Моу Цзунсань (умер в 1995 г.), живший в Гонконге Тан Цзюньи, американской профессор китайского происхождения Ду Вэймин, бывший в течение многих лет зав. кафедрой истории китайской философии философского факультета Пекинского университета Тан Ицзэ — этот перечень можно было бы умножить — при всех различиях едины в следующем. Являясь квинтэссенцией традиционной китайской культуры, конфуцианство способно сыграть роль движущей силы модернизации Китая, стать духовной силой обновления китайского общества. Конфуцианство нельзя рассматривать как обычное философское учение или научную теорию, это компендиум вечных универсальных истин, которые верны во всех обстоятельствах и при всех общественных режимах. С самим его содержанием связана жизненность конфуцианского учения. Выступая как моральная философия, оно воспитывает людей в духе высоких нравственных идеалов, делает их нравственно совершенными, осознающими свое общественное предназначение, свой профессиональный и семейный долг. Однако конфуцианство — не закрытая система, чтобы служить делу модернизации, оно должно воспринять определенные элементы западной культуры. Говоря об этих элементах, обычно имеют в виду “науку” и “демократию”. Их “усвоение” является содержанием модернизации самого конфуцианства, без чего оно не в состоянии сыграть свою историческую роль в современном мире.

Научно-технический прогреесс бросил конфуцианству исторический вызов, считает Ду Вэймин. Сохранят ли его принципы в XXI веке свою жизненную силу, зависит от того, сможет ли оно вернуться в Китай через Нью-Йорк, Париж, Токио. Конфуцианство должно вступить в соперничество с американской и европейской культурой, культурой промышленных стран Дальнего Востока, “укорениться в них” и только затем, приобретя новое качество, возвратиться обратно в Китай. Другими словами, принципы конфуцианства должны доказать свое превосходство над идеалами западной цивилизации. Правда, как это сделать, Ду Вэймин не объясняет, однако задача поставлена.

Одним из наиболее решительных противников “нового конфуцианства” является историк Бао Цзунсинь, о котором мы уже упоминали выше. По его мнению, конфуцианство в силу самой своей природы не в состоянии сыграть роль идеологической доктрины модернизации. Наука и демократия по своим мировоззренческим принципам противоположны учению Конфуция, они принадлежат к различным типам культур. Если предположить даже, говорит Бао Цзунсинь, что конфуцианская система сможет воспринять и науку и демократию, то она в таком случае непременно утратит свой первоначальный облик, перестанет быть тем, чем она в действительности является.

Бао Цзунсинь выражал сомнение в том, что в модернизированном Китае сохранится почва для конфуцианства. “Огромный ров”, разделяющий традиционную и современную культуру, объясняется им тем, что в корне противоположны их концептуальное содержание и система ценностей. Китайский историк обращал в этой связи внимание на следующую особенность китайской традиционной культуры: в ней все этизировано, ее главный принцип — подход ко всем проблемам, касающимся отдельного индивида и общества в целом, с этической, нравственной точки зрения. Смешение необходимости, присущей объективному ходу событий, с моральным долженствованием, придание философским понятиям политико-этической окраски, отсутствие самостоятельного научного статуса у эпистемологии и логики и в конечном счете подмена теоретических конструктов этическими рассуждениями — таковы характерные особенности традиционной культуры, т.е. конфуцианства. Система конфуцианских ценностей включает упор на древность и пренебрежение современностью, превращение деяний мудрецов трех легендарных династий Ся, Шан, Чжоу в моральный образец для последующих поколений, увлечение книжными знаниями, создание культа классических книг, серьезная недооценка практических дел, нигилистическое отношение к научному изучению явлений объективного мира.

Бао Цзунсинь ставит в прямую зависимость научно-техническую отсталость Китая от аксиологических представлений, характерных для традиционной культуры. Этизация всех сторон общественной жизни, в его представлении, позволяет отдельным ученым добиваться успехов, но не ведет к их социализации, не делает их достижения общим духовным богатством всей нации. Мне думается, что Бао Цзунсинь правильно подметил одно реальное противоречие во взаимоотношении морали и науки. Вряд ли возможно рассматривать действия, различные виды деятельности людей, и в том числе научную, исключительно в рамках нравственных императивов, лишенных тем более конкретного исторического содержания в отрыве от их социальной значимости. (Можно вспомнить в этой связи, что работы по трансплантации искусственных органов человеку блокировались в нашей стране ссылками на ее несоответствие принципам морали.)

Мои критические высказывания в адрес традиционной культуры, заявлял Бао Цзунсинь, не означают нигилистического к ней отношения, она сыграла свою историческую роль, я лишь хочу подчеркнуть, что она несовместима с культурой нового времени, — выражением которой как раз и являются наука и демократия, — ибо последния относятся к другой системе ценностей. Соглашаясь с тем, что наука и демократия имеют универсальный характер, Бао Цзунсинь одновременно отвергает точку зрения Моу Цзунсаня о том, что они являются всего лишь “творчеством интеллигента”, его выражением, возникающим в ходе развития каждой национальной культуры. Такой подход, говорит он, исключает какую-либо роль общественно-исторических условий, без которых невозможно, например, объяснить, почему в Китае в новое время не появились ни демократия, ни современная наука.

Универсальные моральные принципы, которыми оперирует конфуцианство, по мнению Бао Цзунсиня, препятствуют свободному, творческому развитию человеческой личности, закрепляют неравенство людей (подданных, сыновей, жен) в определенных структурах социальных и родственных отношений. Вместе с тем слабость теоретических построений “новых конфуцианцев” он усматривает в том, что они фактически рассматривают мораль как внеисторическое, внесоциальное явление. Субъект конфуцианской морали не связан с реальной действительностью, он руководствуется в своих поступках умозрительными, схоластическими принципами и поэтому его можно назвать “мумией”.

В своих статьях и выступлениях Бао Цзунсинь заявлял, что традиционная культура и ее основа — конфуцианство — неспособны к модернизации. “Не следует понимать мои критические слова как нигилизм в отношении культуры вообще. “Если традиция отрицает ценность человека, подавляет его творческий дух, то почему нельзя выступать против нее”, — говорил он. В конфуцианстве можно найти отдельные высказывания, положения, которые и до сих пор не утратили своей ценности, но неправомерно на этом основании делать аналогичный вывод относительно конфуцианского учения как целостной системы. Оно принадлежит истории, и нет никакого смысла в его реанимации. Современная китайская культура может строиться только из “практики современного Китая”, что же касается “традиции”, то у нее есть какие-то питательные средства для создания современной культуры, но служить источником ценностей для нее она не может.

Бао Цзунсинь выступал против национальной ограниченности и культурной замкнутости. Достоинство современной китайской культуры — в том, что она “открыта всем ветрам”. Кое-кто проникновение элементов инонациональной культуры объявляет чуждым влиянием, а борьбу против такого проникновения называет уважением своих национальных ценностей. Осуждая подобные веяния как национальное чванство, зазнайство, Бао Цзунсинь отстаивал идею взаимовлияния, синтеза различных культур, культурного плюрализма. “Множество фактов из истории культуры свидетельствуют, что культура человечества непрерывно успешно развивается в процессе взаимного “загрязнения”. Изоляция, основывающаяся на самозамкнутости, может привести лишь к упадку и застою. Поэтому хотя в словах новых конфуцианцев, что “современная культура не идентична озападниванию”, и есть определенный смысл, их следует все же подвергнуть конкретному анализу. Если это значит, что модернизация Китая не должна переписывать и копировать западные образцы, то никто не будет возражать. Вопрос заключается в том, что современная культура Китая не имеет готовых образцов, поэтому опыт, техника и культура, существующие сегодня на Западе, не могут не быть для нас примером для сравнения. Поэтому если выражение “современная культура не идентична озападниванию” означает отказ от такого подхода, то это равносильно встать в один ряд с теми, кто в прошлые исторические периоды защищал старое”.

Я намеренно привожу пространные выдержки из статей и высказываний Бао Цзунсиня, чтобы дать наглядное представление о взглядах этого видного китайского историка, бывшего до лета 1989 г. (своего ареста) одним из властителей душ современной китайской интеллигенции. Я познакомился с ним после конференции (в ней он не участвовал) в Пекине на обратном пути в Москву. Как я уже отмечал, он произвёл на меня сильное впечатление своей раскованностью, открытостью, независимостью суждений.

В настоящее время философская и культурологическая компаративистика переживает в Китае своеобразный бум, вновь, как и 60 или 100 лет назад. Широко обсуждается дихотомия: китайское-западное. В середине XIX века китайская феодальная монархия, казавшаяся самой себе незыблемой, потерпела унизительное поражение в прямом вооруженном конфликте с “варварами”. Это не прошло бесследно для китайской интеллектуальной элиты. Начался мучительный процесс переоценки многих прежних догм, осознания необходимости перемен. Если почти все наиболее дальновидные китайские интеллигенты были согласны с тем, что перемены неизбежны, то вопрос о том, какие нужны перемены и как их следует проводить, привел к появлению среди них различных группировок. К моменту “встречи” Китая с Западом, в казавшемся внешне сонном и застывшем обществе шел процесс, пусть и медленный, вызревания идей, в чем-то расходившегося с конфуцианской ортодоксией. Свое бурное развитие они получили во второй половине XIX в., когда начался мучительный поиск путей преодоления социально-экономической отсталости Китая. Во весь рост встала проблема точного определения различий между китайской и западной культурами, ибо для того, чтобы определить ориентиры будущего развития, нужно знать, какими ценностями “обладаем мы” и “какими они”. Видный популяризатор западных теорий, познакомивший китайцев с Дарвином, Монтескье, Кантом, Янь Фу в конце прошлого века отмечал, что в Китае ценят этические принципы, родственные отношения, а на Западе — равенство и мудрость, в Китае управляют Поднебесной посредством сыновней почтительности, а на Западе — опираясь на справедливость, “китайцы почитают монарха, а европейцы добиваются процветания народа”; первые кичатся своим учением, а вторые уважают новое знание и т.д. В 1918 г. Ли Дачжао, один из первых китайских марксистов, активный участник культурно-политического “движения 4 мая” (1919 г.), писал следующее: “Одна цивилизация (восточная, китайская) является естественной, другая (западная, европейская) создана людьми; для одной характерен покой, для другой борьба; для одной — пассивность, для другой — активность; для одной — зависимость, для другой — самостоятельность; одна довольствуется временным благополучием, другая постоянно стремится вперед; одна передается по наследству, другая находится в постоянном созидании; одна — консервативная, другая — прогрессивная; одна, опирающаяся на чувства, другая — на разум; одна — на фантазии, другая — на исследования; одна, основывающаяся на искусстве, другая — на науке; одна — духовная, другая — материальная; одна, опирающаяся на дух, — другая — на плоть; одна, смотрящая на небо, другая — на землю; в одной природа управляет людьми, в другой — люди управляют природой”.

Вопрос о границах перемен в китайском обществе каждым их сторонником рассматривался, исходя из своих идеологических пристрастий. Видный официальный политический деятель второй половины XIX в. Чжан Чжидун выдвинул формулу: “Китайское учение — это сущность, европейское учение — это функция”, другими словами — в процессе преобразований элементы европейской культуры должны играть роль дополнения, не затрагивая основ существующего строя. Допуская необходимость заимствования научно-технических достижений Запада, Чжан Чжидун в то же время решительно отвергал саму возможность отказа от конфуцианства. В течение последующих десятилетий, по существу вплоть до настоящего времени, проблема соотношения “сущности” и “явления” с одним из двух типов культуры являлась предметом оживленной дискуссии.

Проблема взаимодействия, диалога китайской и западной философии занимала умы многих китайских философов различной мировоззренческой ориентации. Мне довелось встречаться с двумя старейшими китайскими философами, “живыми классиками” — проф. Фэн Юланем и проф. Лян Шуминем, которым тогда уже перевалило за девяносто.

Родившийся в 1895 г. Фэн Юлань — автор оригинального учения “нового неоконфуцианства”, представляющего собой попытку синтеза идей традиционной китайской и западной философии, главным образом позитивизма. С его точки зрения, объектом исследования подлинной философии являются самые абстрактные, наивысшие принципы — всеобщие универсалии. Философия, писал он, имеет дело с истиной, а не с физической реальностью. Поэтому невозможно требовать от нее исчерпывающих знаний об окружающем человека мире. Слабость западной философии — недостаточная метафизичность и чрезмерная утилитарность. Достоинство китайской философии составляет серьезная метафизическая традиция, проявлявшаяся в стремлении выйти за пределы мира реальных вещей и явлений.

Главное предназначение философии, считает Фэн Юлань, состоит в моральном возвышении субъекта, в нравственном облагораживании разума. Путь к этому лежит в совершенствовании личности. Люди, писал он еще в 30-ые годы, могут совершать одни и те же поступки, но последние будут иметь для них неодинаковую ценность в силу их пребывания в различных сферах жизни. Таких сфер Фэн Юлань насчитывал четыре: естественная, утилитарная, моральная и трансцендентная.

В соответствии с китайской традицией функция философии состоит в том, чтобы оказать индивиду содействие в достижении двух высших сфер жизни — моральной и трансцендентной. “Чтобы находиться в моральной сфере жизни, — считает Фэн Юлань, — необходимо быть ...морально совершенным человеком; чтобы находиться в трансцендентной сфере, необходимо быть ...мудрецом. Философия учит тому, как стать мудрецом”. Мудрец — не святой, в действиях которого реализуются предначертания сверхъестественных сил, а человек, обладающий особым даром познания. Его превосходство над всеми остальными людьми заключается не в способности совершать чудеса, а в “глубоком понимании” истинного смысла человеческого бытия. Он “совершает деяния в состоянии просвещенности, в то время как другие — в состоянии невежества”. Китайский мудрец является связующим звеном между реальным и потусторонним мирами, а китайская философия — одновременно и “мирской и “немирской философией”. В этом, по мнению Фэн Юлань, состоит достоинство китайской философии, ибо, хотя по мере прогресса науки “религия с ее догмами и суевериями” уступает ей дорогу, философия будущего будет одновременно и “мирской и немирской”.

После 1949 г. взгляды Фэн Юланя неоднократно подвергались критике, немало ему пришлось пережить и во время “культурной революции”. О сложных перипетиях своего жизненного пути он рассказал в автобиографической книге “Под тремя соснами”. Впервые я познакомился с Фэн Юланем еще в 1957 г. Тогда это был веселый, жизнерадостный человек, он тепло принимал меня в своем доме, расположенном на территории университета, расспрашивал о советской философии, интересовался жизнью в Советском Союзе, в конце беседы он попросил напеть несколько русских песен и, конечно, Катюшу — очень популярную тогда, да и сейчас в Китае. Прошло почти тридцать лет. И вот я опять в этом доме “под тремя соснами”. Я вновь беседую с Фэн Юланем. Но теперь эта беседа дается ему с трудом, у него плохо с речью, понимать его мне помогает дочь профессора — известная писательница и ученый. Но память у Фэн Юланя по-прежнему блестящая, он интересуется своими знакомыми среди советских философов, просит передать им привет. Сотрудники кафедры истории китайской философии Пекинского университета рассказывали мне, что Фэн Юлань несколько дней в неделю вместе со специально выделенным ассистентом работает над изданием полного собрания своих сочинений. В декабре 1985 г. мне довелось принимать участие в чествовании Фэн Юланя по случаю его девяностолетия. Это была моя последняя встреча с маститым профессором — “Фэн Лао” (как я уже писал, в Китае людей, которым за пятьдесят лет, принято уважительно называть “старина” — “Лао” — Лао Ван, Лао Чжан и т.д., но при обращении к наиболее почитаемым людям слово “старина” ставят не перед, а после фамильного иероглифа, поэтому “Фэн Лао”, а не “Лао Фэн”).

В декабре 1985 г. вскоре после моего первого, после долгих лет приезда в Пекин в беседе с аспиранткой Миленой из Югославии я упомянул имя Лян Шумина в том смысле, что вот был такой известный философ. Милена сказала, почему был ..., он жив, я встречаюсь с ним. Откровенно говоря, я не поверил, ибо в течение многих лет китайская печать ничего не сообщала о судьбе этого философа, к тому же, поскольку он родился в 1893 г., в 1985 г. ему должно было быть уже 92 года... Прошло какое-то время. Будучи в гостях у видного специалиста по истории китайской философии проф. Тан Ицзэ, я спросил его о Лян Шумине. Тан Ицзэ ответил, что он в добром здравии и что мне есть смысл встретиться с ним. В ответ на мою просьбу организовать такую встречу Тан Ицзэ, написав на листе бумаги телефон Лян Шумина, сказал: “Не стесняйтесь, позвоните ему сами”. С замиранием сердца набираю телефон и попадаю на самого Лян Шумина. В ответ на мою просьбу о встрече, он немедленно соглашается: “Приезжайте завтра”. В назначенное время я выхожу из автобуса у остановки метро “Мусюйди”, вхожу в один из подъездов недавно построенного девятиэтажного дома на проспекте Чаньаньцзе, поднимаюсь на лифте на седьмой этаж. Звоню в нужную мне дверь, на пороге женщина, которая приглашает меня в гостиную. Через несколько минут в ней появляется сам Лян Шумин. Я ожидал увидеть дряхлого, немощного физически и умственно старика. А меня встретил физически крепкий, мудрый старец, сухонький, маленький ...

В двадцатые-тридцатые годы Лян Шумин выступал с апологией китайской традиционной культуры, в частности конфуцианства, подчеркивая превосходство восточной, китайской цивилизации над западной, усматривая таковое в том, что для первой истинный смысл человеческого бытия всегда заключался в духовном совершенстве индивида, нравственном облагораживании разума, развитии национального духа. В Китае, писал Лян Шумин, высшая сфера деятельности человека (культура) господствует над низшей (экономикой), в то время как на Западе имеет место обратное. Идеализм, присущий, по его мнению, восточным народам, он противопоставлял грубому утилитаризму, интересу лишь к благам материальной жизни, характерным для западной цивилизации, и на этом основании заявлял, что между Китаем и Европой (в том числе и Россией) нет ничего общего. Он призывал всех китайцев повернуться к Востоку, к национальным духовным традициям. В их возрождении Лян Шумин усматривал главное условие ликвидации отставания Китая от других стран в области экономики, решения актуальных политических и социальных проблем китайского общества. Он решительно выступал против “европеизации” Китая, против заимствования любого иностранного опыта.

Культура Запада, писал Лян Шумин, является культурой государств, проводящих колониальную политику, поэтому с ее помощью нельзя решить проблему национального возрождения; напротив, ее использование будет способствовать духовному, а следовательно, и политическому угнетению. Лян Шумин ссылался в данной связи на политический опыт выдающихся деятелей национально-освободительного движения: “Ганди... будучи студентом, отбрасывал свою религию... В дальнейшем же он последовательно развивал дух древних индийцев для подъема движения против господства угнетавших Индию англичан... Для меня то, что проповедует Ганди, имеет особое значение, поскольку я также шел по такому же пути. Вначале я придерживался банального “прагматизма”, очень близкого западным идеям, но в конце концов повернул в сторону китайской конфуцианской идеологии... Моя идеологическая эволюция состояла в следующем — вначале отказ от старых китайских вещей, а затем их восприятие”. Лян Шумин считал, что рано или поздно подобную эволюцию должны проделать все китайские общественные деятели, независимо от их нынешних мировоззренческих позиций, в том числе и марксисты, ибо, как заявлял он, новые идеологические веяния, принесенные с Запада, глубоко чужды китайскому национальному духу.

Выражение китайского национального духа Лян Шумин видел в конфуцианстве, объявлявшемся им воплощением лучших традиций духовной культуры китайского народа. Имея учение Конфуция, писал Лян Шумин, китайцы не нуждаются в религии, ибо зачем, “находясь под солнцем, иметь еще лампу”. Содержащиеся в конфуцианстве великие истины о смысле человеческой жизни, оказывая в течение многих столетий огромное воздействие на сознание миллионов китайцев, способствовали формированию их национального самосознания. Поэтому возрождение Китая как великой державы, по мнению Лян Шумина, немыслимо без “полного восстановления” в правах конфуцианской идеологии.

Лан Шумин объявлял неприемлемыми для китайского общества программы социального развития, предлагавшиеся и буржуазными идеологами, и марксистами. Настаивая на том, что капитализм и социализм противоречат истинной природе человека, Лян Шумин отрицал необходимость серьезных радикальных структурных преобразований в китайском обществе. Он считал неприемлемым для Китая “путь промышленной революции”, избранный вначале Японией, а затем Россией, поскольку для этого, по его мнению, не было соответствующих политических и материальных предпосылок (в частности, машин). Политика государства, считал Лян Шумин, должна быть ориентирована главным образом на решение аграрных проблем, поскольку для развития производительных сил сельского хозяйства в Китае есть все условия — земля и люди. “Сельское хозяйство — основа экономики”, “деревня — опора государства” — вот, в сущности, принципиальные установки социально-экономической программы Лян Шумина. Его теория сельского строительства сводилась к следующему: во-первых, необходимо восстановить “систему сотрудничества” всех социальных слоев, характерную для средневековой китайской деревни; во-вторых, руководящая роль в обществе должна принадлежать интеллигенции, поскольку именно от нее — посредника между правительством и народом, хранительницы традиционных духовных ценностей, “головы и глаз сельских жителей”, зависит политическая и социальная стабильность.

В 20—30-е гг. в своих политических взглядах Лян Шумин резко расходился с компартией. В 40-е гг. он поддержал курс КПК на национальное примирение, после победы народной революции остался в Китае и в отличие от многих других деятелей науки и культуры не эмигрировал. Однако каких-либо сообщений о его жизни в эти годы не появлялось, не было и публикаций его работ. Я был первым советским ученым, посетившим его. Мы беседовали два часа, разговор шел о конфуцианстве и буддизме. По мнению Лян Шумина в учении Конфуция много рациональных моментов, достаточно сказать, что он не навязывал своего мнения ученикам, был терпим к ним, каждый из них был вправе отстаивать свои взгляды; Конфуций проповедовал любовь к людям, сочувствие к ним. Лян Шумин вспомнил в этой связи свою беседу с Тагором во время посещения индийским мыслителем Китая в начале двадцатых годов. Тагор говорил тогда, что конфуцианство нельзя относить к религии, слова Конфуция можно использовать как догмы, но его учение не является вероучением ни теоретически, ни практически. В этом я согласен с Тагором, заключил Лян Шумин.

Улыбаясь, Лян Шумин рассказал мне о том, что в пятидесятые годы уже в возрасте свыше шестидесяти лет он стал изучать русский язык, но не смог освоить его. Прощаясь, Лян Шумин подарил мне свою новую книгу, вышедшую в 1984 г. — первую за последние тридцать пять лет. Посвящена она взаимоотношению человеческой психики и нравственности, были в ней ссылки и на учение И.П.Павлова. Проводив меня до двери, он не ушел сразу, а ждал, когда хлопнет дверь лифта... Пример традиционной вежливости людей старшего поколения, которой нам часто не хватает.

В июне 1988 г. все центральные китайские газеты сообщили о кончине Лян Шумина в возрасте 95 лет. Хотя подобного известия можно было ожидать в любое время, я с грустью прочитал некролог. Моя память запечатлела Лян Шумина как человека еще полного жизненных сил, забывавшего свой преклонный возраст во имя так любимой им китайской философии.

Следует заметить, что теоретическая деятельность Лян Шумина проходила в период оживленного обсуждения представителями китайской интеллигенции, учеными, политическими деятелями путей развития Китая. Именно тогда, в 20—40-е гг., на страницах китайской печати развернулась оживленная дискуссия на тему диалога взаимодействия двух культур, двух цивилизаций, причем высказывались прямо противоположные точки зрения. Ху Ши (1891-1962) снискал популярность резкой критикой различных сторон традиционной духовной культуры, конфуцианских норм и представлений, политических институтов старого общества, восхвалением западного (преимущественно американского) образа жизни, призывом к заимствованию культурных, научных и технических достижений Запада.

В отличие от тех китайских идеологов, которые признавая техническую и научную отсталость Китая, в то же время подчеркивали его духовное превосходство перед Западом, Ху Ши отвергал всю систему традиционных общественных институтов и культурных ценностей: “Не боясь быть нескромным, я порицаю нашу восточную (т.е. китайскую. — В.Б.) цивилизацию и страстно восхваляю современную западную цивилизацию. Люди часто говорят, что восточная цивилизация — это духовная цивилизация, а западная цивилизация — это материальная или материалистическая цивилизация. Это — клевета, сфабрикованная чрезмерно хвастливыми людьми для того, чтобы скрыть наш позорный облик... Восточные люди в прошлые эпохи также создавали материальные ценности и построили цивилизацию, в какой-то степени служившую улучшению благосостояния. Но их льстивые внуки в последующие эпохи шли по линии наименьшего сопротивления, не осмеливаясь использовать руки и мозг для борьбы с материальным (т.е., с природой. — В.Б.) и, более того, выдумали философию ленивых — “не использовать человека для изменения природы” и в результате они вскоре были побеждены материальным... В настоящее время некоторые безрассудные люди пытаются раздуть у вас хвастовство, все время требуют от вас верить в то, что старая китайская культура выше культуры любого другого государства, старая китайская мораль лучше морали любого государства. Есть еще некоторые, не выезжающие за пределы страны невежды, которые изо всех сил кричат нам: “Идите на Восток! Идите на Восток! Эти западные штуки неосуществимы”. Я говорю вам: “Не дайте себя обмануть... Мы должны верить самим себе... Не только в материальных ценностях и в политической системе, но и в морали, в знаниях, в литературе, в искусстве, в здоровье мы уступаем другим” (подч. нами. — В.Б.).

Ху Ши отвергал противопоставление западной и восточной цивилизаций как материальной и духовной. Принципиальное различие между Западом и Востоком он видел в том, что первый представлял собой цивилизацию прогресса, а второй — цивилизацию отсталости. Рассказывая в одной из статей о своей поездке в Харбин, где в иностранном сеттльменте использовались машины и трамваи, а в китайской части города — только рикши, Ху Ши в заключение писал: “Мое великое открытие заключается в том, что граница между восточной и западной цивилизациями заключается лишь в границе между цивилизацией рикш и цивилизацией автомобилей” (подч. нами. — В.Б.).

Причины превращения восточной цивилизации в цивилизацию отсталости Ху Ши усматривал в особенностях восточного образа жизни, в специфике восточного склада мышления: “Самая великая особенность восточной цивилизации — это удовлетворенность (своей судьбой). Самая великая особенность современной цивилизации Запада — это неудовлетворенность (своей судьбой). Удовлетворенные восточные люди довольны своей примитивной жизнью и потому не стремятся к повышению материального благосостояния.., не думают подчинять себе природу. Они довольны своей судьбой... И в результате материальная Среда связывает и контролирует их, они не могут выйти за ее пределы, не в состоянии применить свой разум и умственные способности человека для преобразования Среды и улучшения современной цивилизации. Это цивилизация ленивой отсталой нации. Западные люди совсем не такие. Для них священна неудовлетворенность, которая в материальной области породила сегодня цивилизацию стали, цивилизацию машин, цивилизацию электричества, а в умственной области — мир науки... Подобное всестороннее использование ума и мудрости человека для поисков истины в целях освобождения его души.., подчинения элементов природы и применения их... для того, чтобы тем самым добиться величайшего счастья для подавляющего большинства человечества... это настоящая рационалистическая цивилизация” (подч. нами. — В.Б.).

Объясняя пороки одной и достоинства другой цивилизации особенностями свойственной им духовной жизни, Ху Ши пытался рассмотреть их в контексте понимания причин социально-экономической, культурно-политической и научно-технической отсталости стран Востока. Развитие общества он связывал со спецификой образа жизни и стереотипов мышления, характерных для западной и восточной цивилизаций и проявляющихся в “неудовлетворенности” или “удовлетворенности” “своей судьбой”. Фактически критика социальной и культурной отсталости Китая сочеталась у него с нигилистическим отношением к национальной культуре вообще. Он выступал за полное “озападнивание” Китая. Ху Ши пропагандировал лозунг свободы личности, интерпретируя ее в плане идеи универсального гуманизма и абсолютной свободы духа Г.Ибсена. Лозунг “свободы личности” имел у Ху Ши богатое содержание. Это был призыв к решительному отказу от духовных ценностей феодального общества, конфуцианских культурных стандартов и моральных запретов, подавляющих личность, препятствовавших свободному развитию способностей человека. Вместе с тем это была проповедь индивидуализма: пробуждение личности включало в себя раскрытие и совершенствование имманентно присущих человеку лучших свойств натуры и творческих способностей. В основе действий каждого человека, утверждал Ху Ши, лежит здоровый индивидуализм, смысл которого лучше всего был, по его мнению, передан следующими словами Г.Ибсена: “...по временам всемирная история представляется мне грандиозным кораблекрушением — спасайся, кто может”. Поскольку же люди руководствуются в своей жизни принципами “здорового индивидуализма”, социальные изменения возможны только на основе пробуждения личности отдельных индивидов. Он считал, что борьбу за ликвидацию традиционных общественных институтов, культурных стандартов и норм морали следует начинать с пробуждения личности.

После 1949 г. взгляды Ху Ши подвергались тотальному отрицанию. Это было связано не только с неприемлемостью в тот период его научной позиции, но и с его политической деятельностью. Вначале он был послом гоминдановского режима в США, затем президентом Академии наук на Тайване. В настоящее время возобладал трезвый, реалистический подход к оценке наследия Ху Ши, его роли в развитии современной китайской общественной мысли. Теперь признаются его заслуги в постановке проблемы Запада и Востока, изучении истории китайский философии и т.д. Только за последние годы вышло более десяти монографий, специально посвященных творчеству Ху Ши.

В 30—40-е гг. широкую известность приобретает теория синтеза китайской и западной культуры, пропагандировавшаяся Хэ Линем (1899—1990). В основе ее лежало стремление соединить конфуцианство с достижениями Запада в области философии, религии, науки и искусства. Главную роль в процессе создания новой культуры китайского общества он отводил конфуцианству. В противоположность Фэн Юланю он отрицательно относился к характерному для китайской науки XX века взгляду на конфуцианство как на чисто моральную философию, поскольку подобный подход превращал его в банальное и ограниченное учение. Рассматривая конфуцианство не только как философию и этико-политическую доктрину, но и как религию и искусство, он считал, что данное учение носит универсальный характер, имеет отношение ко всем сферам общественной жизни. За длительный исторический период своего существования, писал Хэ Линь, оно смогло создать вечные и непреходящие ценности, выражающие истинный дух китайского народа, его национальные и социальные интересы.

Хэ Линь утверждал, что преемственность в развитии культуры и идеологии должна означать восприятие и развитие конфуцианских традиций, представлений и идеалов. Хотя конфуцианство является самым древним философским учением, оно благодаря содержащимся в нем ценностям не утратило значения в социальной жизни Китая и не сможет утратить его в будущем. Конфуцианство он называл самой новой идеологией среди всех новейших учений и считал, что новое развитие конфуцианской идеологии позволит добиться слияния современного и древнего, единства новейшего и древнейшего. В возрождении и развитии конфуцианства Хэ Линь видел главное условие разрешения всех национальных и социальных проблем китайского общества. Согласно Хэ Линю, создание новой китайской культуры возможно только на основе национальных духовных ценностей, никакая экзогенная идеологическая система не в состоянии занять в китайском обществе место конфуцианства, воплощающего эти ценности, поскольку она является продуктом иной культурно-исторической Среды.

Вместе с тем Хэ Линь считал, что возрождение конфуцианства немыслимо без усвоения лучших достижений духовной культуры Запада, к которым он относил греческую и классическую немецкую философию, христианскую мораль, произведения искусства. Усвоение достижений мировой духовной культуры, подчеркивал Хэ Линь, не может носить характер механического заимствования. Философские категории, культурные стандарты, нормы религиозной морали, характерные для Запада, должны, по его мнению, подвергнуться соответствующей реинтерпретации, с тем, чтобы прийти в соответствие с духом конфуцианских ценностей и традиций. Если в процессе этой реинтерпретации не удается “китаизировать”, “конфуцианизировать” западную культуру, то Китай потеряет национальную духовную самобытность и превратится в культурном отношении в колонию; он писал, что конфуцианство призвано стать сущностью новой китайской культуры, а культура Запада — ее формой.

Концепция синтеза китайской и западной культуры, отстаивавшаяся Хэ Линем, отражала настроения той части китайской интеллигенции, которая выступала за проведение широких социальных, экономических и политических реформ. Она понимала, что добиться превращения Китая в современное государство невозможно без использования социально-политических, научно-технических и культурно-идеологических достижений Запада. В то же время многие китайские интеллигенты опасались, что использование этих достижений без соответствующей их идеологической и культурной реинтерпретации приведет лишь к усилению иностранного политического и экономического влияния, укреплению позиций компрадорско-бюрократических кругов, вследствие чего предлагаемые ими реформы в области социальных, экономических и политических отношений не будут осуществлены, они рассчитывали с помощью конфуцианства поставить процесс усвоения достижений материальной и духовной мировой культуры под идеологический и политический контроль китайского общества.

Большое место в жизни общества Хэ Линь отводит религии, усматривая ее функциональную роль в руководстве и контроле над политикой. Возражая китайским ученым, утверждавшим, что религия утратила ту роль, которую она играла в средние века, он, ссылаясь на историю христианства, стремился доказать, что прогресс науки и культуры неизбежно влечет за собой и прогресс религии, становящейся более современной, приобретающей вид “просвещенного” учения. Именно это, писал Хэ Линь, имел в виду Гегель, когда говорил о том, что “эпоха Просвещения требует религии Просвещения”. Конфуцианство, так же как и христианство, восприимчиво к новым веяниям, утверждал Хэ Линь, и поэтому задача состоит в его модернизации с помощью достижений современной науки и культуры.

Однако, модернизируя конфуцианство, не следует, по мнению Хэ Линя, затрагивать его вечных истин и непреходящих ценностей, изменениям должны подвергаться лишь форма их выражения и принципы их реализации. Необходимо, писал он, “под дырявой крышей и за разрушенной стеной старого учения о ритуале отыскать не подвергшуюся разрушению вечную основу и на ней заново создать нормы и критерии для новой человеческой жизни и нового общества”. Свой призыв создавать мораль современного китайского общества на основе конфуцианской этики Хэ Линь обосновал тезисом о внеисторическом характере конфуцианства, который он аргументировал рассуждениями о том, что принципы последнего (“человеколюбие”, “ритуал”, “долг” и т.д.) выражают истинный смысл бытия человека, раскрывают его подлинную природную сущность.

Заявляя, что конфуцианская идеология “обладает особой эффективностью в руководстве человеческой жизнью, обогащения духовной жизни и развития моральных ценностей”, Хэ Линь рассматривал ее этические принципы не только как средство морального совершенствования личности, но и как инструмент социальной политики правительств. Его идеалом являлся “демократизм конфуцианского типа”, конкретным проявлением которого в современную эпоху он считал политику Ф.Рузвельта. Он называл его “великим политическим деятелем, имеющим конфуцианский облик”, ибо, по мнению Хэ Линя, “все, кто обладают способностью к образованию и нравственным воспитанием, являются конфуцианцами”.

В 50-е годы, в мою бытность аспирантом Института философии Китайской Академии наук, мне не раз довелось встречаться с проф. Хэ Линем. Это был скромный, обаятельный, обладающий чувством юмора человек, стойко переносивший обрушившиеся на него жизненные невзгоды. Ему пришлось пережить немало тяжелых лет, связанных с кампанией критики (в 60-70-ые гг. он был объявлен неогегельянцем). Я любил бывать у него в его традиционном китайском домике с каменным полом (дерева в Китае мало, поэтому его берегут), беседовать с ним о проблемах китайской философии. Было у него своеобразное увлечение — чтение детективов. Помню, как-то однажды я зашел к нему ноябрьским или декабрьским вечером, в его кабинете было нетоплено, профессор сидел в ватнике и читал какую-то книгу. Я спросил его: “Что Вы читаете?”. Хэ Линь ответил: “Советскую детективную повесть. Они мне нравятся, в них напряжение держится от начала и до конца, не то, что в наших, китайских, где все становится ясно уже с первой страницы”.

В настоящее время в кругах китайской научной и художественной интеллигенции высоко ценятся те писатели, ученые, которые обладают свободным, “откровенным” стилем мышления. Когда сегодня хотят похвалить какого-нибудь ученого, подчеркнуть творческий характер развиваемых им положений, то обычно говорят: “его мысли раскованы”, “его мысли свободны”. Одним из таких людей среди философов является сотрудник Института философии Академии общественных наук КНР Ли Цзэхоу, большую часть времени проводящий в США. Весьма образованный человек, обладающий блестящим литературным стилем, неординарно мыслящий, автор многих книг, посвященных проблемам эстетики, истории китайской философии, взглядам Канта. Мне пришлось несколько раз беседовать с Ли Цзэхоу, один раз у него дома. Скромная, лишенная каких-либо современных аксессуаров гостиная, простой рабочий стол, удобный диван для гостей. И сидящий напротив меня хозяин — человек примерно моего возраста, по-видимому, первый раз в своей жизни беседующий с советским философом. (Правда, в ходе беседы выяснилось, что мы могли встречаться раньше, в конце 50-х годов, когда я учился в аспирантуре Института философии АН КНР, где в то время мой собеседник только начинал свою научную деятельность, но то были мимолетные встречи.) Разговор касался преимущественно темы диалога двух культур, по которой он много пишет.

У Ли Цзэхоу оригинальная точка зрения. “Сущность” (о которой говорил Чжан Чжидун) в его представлении — это общественное бытие людей, их повседневная жизнь, поэтому модернизация Китая предполагает изменение общественно-экономических реалий Китая, ликвидацию экономической основы производственных отношений и способа жизни, характерных для мелкого производства, развитие товарной, рыночной экономики. Конечно, говорит он, “модернизация не идентична озападниванию”, но она пришла к нам в Китай с Запада, именно оттуда пришли крупная промышленность, производство, паровая машина, электричество, химическая промышленность, электронно-вычислительная техника, а также различные научно-технические достижения, методы управления и организации. Именно в этом и только в этом смысле можно говорить, что модернизация идентична озападниванию. Возникшая в условиях промышленной революции западная наука, “западное учение”, с присущими ей методами мышления, в дихотомии “сущность — явление” не может не занимать первого места. Раскрывая смысл понятия “западное учение”, Ли Цзэхоу пишет, что оно включает в себя как марксизм, так и другие философские, политические, литературные идеи и теории, которыми так богато современное общество. К примеру, культура западного просвещения представляет острое оружие в борьбе с феодальными традициями, поэтому духовная атмосфера китайского общества только выиграет от заимствования “подобных вещей”. Модернизация Китая немыслима без преобразования “китайского учения”, т.е. китайской традиционной культуры с помощью достижений Запада в научно-технической и интеллектуальной сферах. Кредо Ли Цзэхоу достаточно ясно выражено в его рассуждениях о так называемом культурном релятивизме: “Я не одобряю абсолютного культурного релятивизма”. Он считает, что каждая культура и цивилизация имеют реальное рациональное содержание и поэтому нельзя говорить, что одна выше, другая ниже, одна лучше, другая хуже. В этом случае первобытная культура и современная цивилизация, аграрная культура и индустриальная культура являются равнозначными. Поскольку их нельзя оценивать одним и тем же критерием, становится невозможным определить, является ли жизнь и счастье людей в различных культурах лучше или хуже. В результате можно прийти к выводу о ненужности модернизации. По моему мнению, говорит Ли Цзэхоу, существует общий объективный критерий определения передового и отсталого по отношению к материальной цивилизации и качеству, уровню жизни (включая ее продолжительность). “У всех людей, независимо от их государственной, национальной, социальной принадлежности, есть много общего — они хотят передвигаться на автомобилях и самолетах, настроены с помощью телевидения и кино узнавать больше о событиях в мире, питаться получше и жить попросторнее. Человек — не святой и поэтому он весь в повседневных житейских заботах. Однако в отличие от животных человек не может удовлетворяться материальными заботами, у него есть духовные запросы, которые находят свое выражение в большом многообразии форм и методов культурной деятельности”. Плюрализм культурных ценностей, справедливо замечает Ли Цзэхоу, рождается на основе различий, существующих между нациями, государствами, общественными системами, регионами и, что очень важно, традициями. Поэтому, выступая против “полного озападнивания”, он выдвигает идею синтеза западного и китайского, в основе которого должно лежать первое, а второе — служить дополнением, другими словами, традиционная формула приобретает у него другой вид “западное — сущность, китайское — функция”.

Еще один участник дискуссии, тогда зав. кафедрой истории китайской философии Нанкайского университета (г.Тяньцзинь), ныне зав. Отделом аспирантуры Академии общественных наук Китая, автор интересных публикаций проф. Фан Кэли выступает против противопоставления Запада и Востока, дуализма, содержащегося в общепринятой формуле о сущности и явлении. Его возражения касаются также содержания понятия “западное учение”. Сегодня нельзя считать марксизм только достоянием Запада, говорит он, ибо мы являемся свидетелями его дальнейшего развития в Китае.

В дискуссиях последних лет возник отнюдь не академический интерес к идейным борениям в период “движения 4-го мая”, которое вошло в историю Китая как антиимпериалистическое движение, выдвинувшее лозунги политического, социального и культурного обновления страны. Сторонники “нового конфуцианства” несогласны с той резкой оценкой, которое учение Конфуция получило в ходе этого движения. Тогда передовые китайские интеллигенты различной мировоззренческой ориентации острие своей критики направляли против конфуцианских догм, считая их одним из главных препятствий на пути обновления китайского общества. По мнению Моу Цзунсаня, чрезмерный акцент на науке и демократии привел к утрате “мира ценностей”, “мира высокого смысла”: “Теории, делающие упор на науку, на разум признают учением лишь науку, а предметом учения лишь факты внешнего мира, а “постижение добродетели”, “почитание родителей и старших братьев”, нормы отношений между людьми, природа человека, гуманность и верность с их точки зрения не являются предметом учения, но именно через эти принципы китайские учения прошлого и совершенномудрые древности излагали свое понимание истины и методов воспитания; именно они являются предметом великого учения, учения, стоящего над наукой. Необходимо признать, что вне мира фактов науки должен существовать “мир высокого смысла” или “мир ценностей”.

Совершенно иной позиции придерживается Бао Цзунсинь. Он считает, что величайшая заслуга “движения 4-го мая” состоит в том, что оно положило конец бесплодным спорам на тему, какое учение — китайское или западное — является сущностью или функцией; подняв знамя науки и демократии, передовые представители китайской интеллигенции бросили открытый вызов системе ценностей традиционной культуры. Именно так следует трактовать выдвинутый ими лозунг “долой лавку Конфуция”. Во время “движения 4-го мая” между собой соперничали различные идейные течения, боролись друг с другом новая и старая культура, в конечном счете доверие китайского народа завоевал научный коммунизм. “Коммунизм является общественным идеалом и в то же время новейшим мировоззрением. Разве его нельзя считать “миром высокого смысла”, “миром ценностей”, — пишет Бао Цзунсинь, полемизируя со сторонниками “нового конфуцианства”. Конечно, построение такого мира сопряжено с большими трудностями и противоречиями, требует решения еще многих вопросов, но “обретшая надежду китайская интеллигенция никогда не откажется от целей этой борьбы. Новые конфуцианцы возможно не одобрят подобный “мир высокого смысла”, “мир ценностей” (в действительности так оно и есть), однако это не значит, что он не является таковым”, — заключает Бао Цзунсинь.

Отношение к конфуцианству в ходе “движения 4-го мая” не случайно стало предметом обсуждения сегодня в кругах китайской научной общественности. Ссылаясь на определенные передержки, допущенные тогда, на упрощенные, окрашенные в вульгарно-социологические тона оценки, ряд ученых пытается поставить под сомнение саму историческую необходимость критики тех положений конфуцианства, которые противоречили потребностям общественного развития Китая. Они как бы пытаются взять своего рода реванш за поражение, которое потерпели приверженцы конфуцианской ортодоксии, и это обстоятельство очень четко подметил Бао Цзунсин. Конечно, и в его суждениях есть значительные преувеличения. Сторонник всесторонней модернизации китайского общества, он не хочет видеть никакого позитивного содержания в нравственных принципах конфуцианства.

Влиятельный в кругах китайских обществоведов ученый проф. Пань Пу считает, что следует диалектически подходить к историческим урокам “движения 4-го мая”. Культура каждого народа состоит из двух элементов — “временного” и “национального”, первый представляет исторически преходящее, определяемое ситуативным фактором, второй выражает национальное своеобразие, национальный дух. “В случае с временным элементом различия в типах культур связано с различиями в этапах развития, и возникающее поэтому здесь передовое и отсталое может быть оценено (с исторической точки зрения); в случае с национальным элементом различие в типах культур связано с существующими различиями основ национальных культур и потому невозможно различать, что ниже и что выше”, — говорит он. Конечно, и эта часть культуры подвержена изменениям, хотя и медленным, кроме того, она содержит общечеловеческие черты, при всем том национальный элемент никогда не может исчезнуть. По его мнению, великая заслуга “движения 4-го мая” состоит в том, что она подчеркнула важное значение временного элемента культуры, необходимость критического подхода к культурному наследию и “поэтому открыла в истории Китая новую эпоху”. Однако оно не смогло разобраться в сущности национального элемента культуры, дать адекватный ответ на вопрос о его исторической судьбе. Национальный элемент — это образ жизни, нормы поведения, стереотипы мышления, структура личности и т.п., он придает своеобразие, неповторимость каждой культуре, без которого она утрачивает свой истинный смысл. Ошибка многих передовых представителей китайской интеллигенции состояла в том, что модернизацию китайской культуры они сводили к озападниванию, не понимая, что и западная культура содержит свой национальный элемент, который невозможно перенести в другие регионы и страны. В свою очередь противники духа “движения 4-го мая”, занимаясь апологией традиционных ценностей, неизбежно впали в национализм. Сегодня, подчеркивает Пань Пу, нам необходимо заново посмотреть на наше историческое прошлое, наше культурное наследие, чтобы постараться решить проблемы, поставленные в ходе предыдущих дискуссий. Естественно, что позиция Пань Пу, который очевидно выступает как против нигилизма по отношению к национальным культурным ценностям, так и за серьезный критический анализ их содержания, находит в Китае большое количество сторонников.

В той или иной степени споры вокруг конфуцианства, ведущиеся сегодня в Китае, нашли свое отражение и на конференции 1987 г., хотя научный характер обсуждения вопросов приглушил страсти. Среди ее участников были Тан Ицзэ, Ли Цзэхоу, Пань Пу, Ду Вэймин, Фан Кэли и другие видные ученые.

Большой интерес вызвали на конференции выступления представителей Сингапура, которые рассказали о своем опыте воспитания молодежи в духе принципов конфуцианства. С 1983 г. в старших классах средних школ этого государства введен новый курс — конфуцианская этика. Заинтересовавшись услышанным, я решил подробнее разузнать об интересном начинании сингапурских ученых и педагогов. В результате бесед с ними, знакомство с материалами, которые они любезно передали, у меня сложилось следующее мнение. Цель курса “Конфуцианская этика” состоит в том, чтобы дать школьникам ясное представление об основах подлинной морали, нравственного поведения человека, научить их различать добро и зло, честность и подлость, дружбу и предательство, скромность и зазнайство. Соответствующие разделы учебников содержат описание принципов подхода Конфуция и его последователей к различным жизненным ситуациям. Благодаря этому школьники приобретают знания о таких нравственных заповедях, постулатах конфуцианства, как гуманность, мудрость, смелость, справедливость, пристойность и доверие. Путь к их обретению лежит через нравственное самосовершенствование, в результате у человека рождается правильный взгляд не только на отношения с родителями и детьми, братьями и сестрами, друзьями, с женой, с другими людьми, но и на свое место в обществе вообще. Идеи конфуцианской морали излагаются не абстрактно, а на примере деяний самого Конфуция и тех, кто следовал его учению.

Смысл одного из основных понятий конфуцианской морали — гуманность, объясняется в учебнике через встречу молодой девушки по имени Вэньжэнь с мудрым старым человеком. Однажды в поисках неведомого ей сокровища она встретила на дороге упавшего старика. Когда девушка помогла ему подняться, тот спросил ее: “Что беспокоит тебя?”. — “Я ищу сокровище, но не знаю, что это такое и как найти его”. — “Пойдем со мной мое дитя”. Старик подвел Вэньжэнь к луже, расположенной неподалеку. Пристально вглядевшись, она увидела на дне ее маленькое красное зернышко. “Не гляди, что оно маленькое. Внутри него жизнь и деятельность, не прекращающаяся никогда. Благодаря солнцу, почве, росе и воздуху, повинуясь ритмам природы, оно в нужное время даст ростки”. Затем старик подвел девушку к прекрасному дереву: “Вот во что превратилось зернышко. Оно осуществило свою природу как дерево”. “Какое все это имеет отношение к моим поискам сокровища”, — недоуменно спросила Вэньжэнь. “Это аналогично случаю с маленьким зернышком, у которого есть возможности для роста и жизни. Если ты займешься воспитанием его, то сможешь обладать самым ценным в мире: подлинно человеческой природой. Ей присущи способности откликаться на все доброе и благородное, проявлять чувство симпатии и любви к другим людям. Зерно гуманности находится в тебе и вокруг тебя, — продолжал старик свой разговор с Вэньжэнь. — Когда ты помогла мне подняться, ты страдала вместе со мной, сострадание — начало гуманности. Если ты хочешь достичь гуманности, следуй золотому правилу: обращайся с другими так, как ты хотела бы, чтобы обращались с тобой. Не делай другим того, чего не желаешь себе. А сейчас возвращайся домой и начинай там свой путь к гуманности” — промолвил старик, взяв Вэньжэнь за руку. Расставаясь с ней, он сказал: “Человек, обладающий гуманностью, — непреодолим. Он стоит вечно, как горы, его не смущает опасность, не задевают тревоги, не искушают ни богатство, ни удачи. Он спокоен во всех случаях жизни. Он говорит медленно, но всегда готов к действию Он знает, что такое любовь и что такое ненависть, для него ясно, в чем состоит правда и ложь. Поэтому он защищает справедливость и борется со злом. Будучи искренним человеком, он презирает лесть и лицемерие. Правдивый по отношению к себе, он никогда не бывает фальшивым по отношению к другому. Любя себя, он любит других. Он никогда не изменяет гуманности, чтобы остаться в живых. Он скорее предпочтет смерть во имя гуманности. Люди собираются вокруг него словно путешественники, птицы и звери вокруг дерева. Плоды, которые он рождает, утоляют их жажду и возрождают их силы. Становясь сильнее с каждым днем, он помогает становиться сильными другим”.

А вот как объясняется в сингапурском учебнике смысл и ценность уз дружбы. В начале соответствующего раздела приводится известное высказывание Конфуция: “Разве это не радость иметь друзей, приходящих издалека?”. Далее следует текст такого содержания: иметь друзей это не только радость, но и необходимость; человек ничего не значит один; мы нуждаемся в том, чтобы рассказать другим даже наши сокровенные секреты; чья-то причастность к твоим делам распространяет радость и изгоняет боль; человеческая симпатия — мощная сила; мы не можем жить без нее; хорошие друзья помогают нам без страха встречать, что дает нам жизнь — хорошее или плохое, приятное или неприятное. Общение с друзьями позволяет понять смысл добра с нравственной точки зрения. Камень сам по себе не может создать огня, последний есть результат трения одного камня о другой. Так и люди. “Мы нуждаемся в друзьях, чтобы дополнить то, чего у нас недостает, чтобы зажечь свет в наших умах и теплоту в наших сердцах”. Не правда ли, прекрасные слова! Затем следуют рекомендации, как выбирать друзей и как вести себя по отношению к друзьям.

Интересен раздел, в котором рассказывается о самопознании человеком своих поступков, самоанализе своего внутреннего мира, без чего невозможно “исправление ума и сердца”. Авторы учебника приводят в этой связи историю сановника ханьской династии Ян Чжэня, жившего почти 1800 лет тому назад. Благодаря своим высоким нравственным принципам он получил назначение на ответственный пост в одну из провинций. Направляясь туда, Ян Чжэнь проезжал уезд, где правителем был его друг Ван Ми. Тот, думая заручиться его покровительством, преподнес ему дорогой подарок. Ян Чжэнь был весьма решительно настроен против фаворитизма и взяточничества. Поэтому, отказавшись от подарка, он проговорил: “Мы — старые друзья и я хорошо знаю тебя. Почему же ты не понимаешь меня”. Ответ Ван Ми был следующим: “Я знаю тебя. Но я делаю тебе подарок. Почему ты должен так строго придерживаться своих принципов. Кроме того, никто не узнает о подарке, ибо сейчас ночь”. — А встреча Ян Чжэня и Ван Ми действительно происходила ночью. Услышав эти слова, Ян Чжэнь повернулся к Ван Ми и сказал: “Небо знает. Земля знает, ты знаешь и я знаю. Как же ты говоришь, что никто не узнает”. Устыдившись, Ван Ми взял свой подарок обратно. Данная история, говорится в учебнике, раскрывает и смысл и необходимость самопознания и самоанализа: человек должен всегда критически оценивать мотивы и цели своих поступков, исходить из того, что он может быть неправ.

Возможно, идеи, излагаемые в сингапурских учебниках, могут показаться в чем-то наивными и прямолинейными. Однако при здравом размышлении нельзя не прийти к выводу, что курс конфуцианской этики содержит разъяснение тех нравственных максим, которым должен следовать в жизни любой человек. Чтобы стать необходимым, полезным членом общества, достичь личного благополучия, иметь хорошую прочную семью, быть уважаемым людьми. Достоинство методы, избранной сингапурскими педагогами, в том, что она позволяет ненавязчиво и вместе с тем доходчиво дать молодежи представление об общечеловеческих нормах нравственности, моральном опыте многих поколений. Представление наглядное, ибо кроме учебников, содержащих большое количество примеров и красочных иллюстраций, есть еще разнообразные аудиовизуальные материалы. В школах Сингапура вот уже в течение целого ряда лет осуществляется интересный эксперимент, и хотя прошло немного времени в любом случае можно предвидеть благотворные результаты. Дополнение школьной программы специальной дисциплиной “основы нравственности”, а именно таковой, несомненно, является курс конфуцианской этики, может привести лишь к одному результату — воспитанию у молодых людей лучших нравственных качеств, привитию им человечности, доброты, отзывчивости, порядочности. Другого ожидать вряд ли возможно...

Нынешние дискуссии вокруг конфуцианства, которые ведутся как в самом Китае, так и за его пределами, отражают глубокий интерес к национальным культурным ценностям, их прошлому, настоящему и будущему. Идет заинтересованный разговор о взаимодействии мировой и китайской культуры, отличительных чертах последней, нравственных идеалах китайского народа, смысле и цели человеческого бытия, социальных и культурологических ориентирах развития китайского общества. Споры китайских ученых своим содержанием напоминают обсуждение проблем культурного и исторического наследия на страницах российских литературных и научных изданий, в кругах широкой общественности нашей страны. По-видимому, человечество в различных национально-культурных средах, регионах своего обитания подошло сегодня к такому рубежу, когда вопросы исторической памяти, национального самосознания, духовного самоанализа перестали быть предметом изысканий отдельных исследователей, они приобрели теперь громадное общественно-политическое звучание, ибо от их решения зависят судьбы миллионов и миллионов людей. Тем более важно это для Китая — страны древнейшей истории и миллиардного населения. Каковы причины многовековой социально-экономической отсталости страны? В чем состоят позитивные духовные ценности китайского народа? Что можно взять с собой в XXI век из прошлой культуры, прежних нравственных принципов, стереотипов поведения, а с чем следует расстаться? Эти непростые вопросы волнуют сегодня в Китае представителей различных слоев общества и, естественно, интеллигенцию. Поражает, прямо скажу, масштабный подход к изданию книг мыслителей прошлого, исторических и литературных памятников, научных монографий и популярных работ, посвященных истории китайской культуры. Центральные и местные издательства — последние идут иногда даже впереди — выпускают разнообразные серии типа “История китайской культуры”, “Материалы по истории китайской философии”, “Культура: Китай и мир”, “Материалы по истории нового времени”, “Материалы по истории китайской идеологии новейшего времени” и т.д.

Более десяти лет назад в Пекине появилась Международная академия китайской культуры, созданная специалистами по китайской истории, философии, искусству, праву, литературе. В ней объединились и маститые ученые и исследователи среднего и молодого поколения. Свою задачу члены Академии видят в изучении и пропаганде лучших традиций китайской культуры, в ее модернизации посредством сравнительных культурологических исследований. Формы работы Академии различны — широкая издательская деятельность, организация курсов, проведение конференций и семинаров И конечно, разнообразная исследовательская деятельность. Поскольку Академия — общественная организация, она существует на принципах экономической самостоятельности. За короткий период времени удалось сделать много — организован цикл лекций, которые посещали не только китайцы, но и иностранцы, начался выпуск учебных материалов и разнообразных научных серий, в том числе компаративистского плана, проведен ряд научных симпозиумов. Знакомясь с деятельностью Международной академии китайской культуры, я испытал одновременно два чувства — восхищения и “черной” зависти.

Конференция в Цюйфу позволила сопоставить различные точки зрения, оценить уровень исследований в области конфуцианства. В заключение ее было объявлено, что следующий аналогичный форум состоится через два года, на этот раз уже в Пекине. Международная конференция в октябре 1989 г. была посвящена 2540-летию со дня рождения Конфуция, через пять лет аналогичная конференция отметила 2545-летие со дня рождения великого китайского мыслителя, в октябре 1999 г. состоялась конференция, посвященная уже 2550-летию со дня рождения Конфуция. Конференции, симпозиумы, круглые столы, где обсуждаются проблемы, связанные с конфуцианством, регулярно проводятся в различных городах и провинциях Китая. Китайские ученые принимают активное участие в конференциях на аналогичную тему, проводимых в Гонконге и на Тайване.

Одним словом, конфуцианство все больше становится одной из основных составляющих духовную культуру современного китайского общества. Время нигилистического отношения к отечественным духовным и философским традициям кануло в лету. Не исключено, что в обозримом будущем мы увидим в Китае феномен конфуцианского марксизма, т.е. конфуцианизацию марксистского учения.

В последние пятнадцать лет в Китае развернулись оживленные дискуссии о конфуцианстве, взаимодействии китайской (восточной) и западной культур. Первая такая конференция состоялась в сентябре 1987 г. Мне довелось участвовать в ней. Проводилась она на родине великого китaйского мудреца Конфуция — небольшом, по китайским понятиям, городе Цюйфу (в нем и его окрестностях проживает около миллиона человек), расположенном в юго-западном углу провинции Шаньдун. Ночь в поезде, затем три часа на рейсовом автобусе, и вот я на месте. В городе — три главных достопримечательности, в центре Цюйфу — храм Конфуция, представляющий целый комплекс зданий. Начало его строительства было положено в 478 г. до н.э., т.е. на второй год после смерти Конфуция. В настоящее время в нем свыше 460 комнат, зал, галереи. храмовые постройки поражают величественностью и великолепием, они призваны олицетворять единение материального и духовного, гармонию человека и природы. В главном сооружении — павильоне Дачэн-дэнь — 10 каменных колонн, а посредине — статуя Конфуция. Рядом с храмом усадьба, немного уступающая по площади храму, в ней традиционно жили потомки Конфуция. И наконец, в северной части города находится родовое кладбище семьи Конфуция. Недалеко от входа могила самого основоположника знаменитого вероучения, скромная стела с соответствующей надписью, а перед ней жертвенная чаша. (Побывав в Цюйфу снова в 1999 г. Я увидел, что теперь он стал культурно-историческим центром общенационального масштаба.)

В этом районе в прошлом было около 1100 монастырей, храмов, дворцов, павильонов. На небольшом расстоянии от Цюйфу — одна из пяти священных гор Китая — гора Тайшань, на которую поднимались почти все китайские императоры.

Для участия в международной конференции съехались ученые из разных стран мира — США, Франции, Австралии, Японии, ФРГ, Сингапура, Южной Кореи, Англии. Ее главный организатор — Китайский фонд Конфуция, созданный в 1984 г. В заявлении по случаю начала деятельности этого фонда говорилось, что свою задачу он видит в исследовании учения выдающегося китайского мыслителя, политика и педагога, идеи которого составляют важную часть китайской традиционной культуры и который оказал влияние не только на историю Китая, но и на другие страны и регионы. За прошедшие годы фонду удалось создать исследовательский центр, наладить регулярный выпуск специального журнала “Изучение Конфуция”.

На конференции обсуждался широкий круг проблем — содержание основных понятий конфуцианского учения, смысл его модификаций в последующие периоды китайской истории, взгляды отдельных конфуцианских мыслителей, отношения между конфуцианством и другими философскими направлениями, практические аспекты конфуцианства, его политические идеалы, педагогические принципы.

Большое место на конференции занял вопрос о современном звучании конфуцианских идеалов, об исторической роли конфуцианства в нынешних условиях. Этот вопрос в последние годы приобрел особое значение. Необходимость социалистической модернизации с неизбежностью поставила вопросы, требующие серьезного теоретического осмысления, — каковы отличительные особенности традиционной китайской культуры, возможно ли использование ее элементов для обновления страны, существуют ли общие черты между китайской и западной культурами, в частности в образе жизни, нормах поведения, стереотипах мышления, структуре личности, или же их разделяет непреодолимая пропасть, наконец, о месте китайской культуры в человеческой цивилизации и современном мире вообще. По данным вопросам существует широкий спектр мнений. Есть ученые, особенно среди молодежи, которые придерживаются отрицательного отношения к традиционной культуре, не находя в ней каких-либо позитивных элементов. Они провозглашают лозунг о необходимости полного озападнивания Китая. Противоположная точка зрения заключается в идейной модернизации на основе реформированного конфуцианства — синтезе позитивных ценностей учения Конфуция с достижениями западной науки, ибо именно этот путь обеспечил бурное экономическое развитие в последние годы одного “большого дракона” — Японии, и четырех “малых драконов” — Сингапура, Тайваня, Гонконга, Южной Кореи.

В кругах китайских ученых, вначале на Тайване, в Гонконге, США появилось целое направление, получившее название “новое конфуцианство”, или “третья конфуцианская волна” (первую связывают с именем самого Конфуция, вторую — с неоконфуцианством средних веков), иногда родоначальниками нового направления называют Фэн Юланя и Лян Шумина. Есть сторонники “третьей конфуцианской волны” и среди научной интеллигенции Китайской Народной Республики.

Тайванец Моу Цзунсань (умер в 1995 г.), живший в Гонконге Тан Цзюньи, американской профессор китайского происхождения Ду Вэймин, бывший в течение многих лет зав. кафедрой истории китайской философии философского факультета Пекинского университета Тан Ицзэ — этот перечень можно было бы умножить — при всех различиях едины в следующем. Являясь квинтэссенцией традиционной китайской культуры, конфуцианство способно сыграть роль движущей силы модернизации Китая, стать духовной силой обновления китайского общества. Конфуцианство нельзя рассматривать как обычное философское учение или научную теорию, это компендиум вечных универсальных истин, которые верны во всех обстоятельствах и при всех общественных режимах. С самим его содержанием связана жизненность конфуцианского учения. Выступая как моральная философия, оно воспитывает людей в духе высоких нравственных идеалов, делает их нравственно совершенными, осознающими свое общественное предназначение, свой профессиональный и семейный долг. Однако конфуцианство — не закрытая система, чтобы служить делу модернизации, оно должно воспринять определенные элементы западной культуры. Говоря об этих элементах, обычно имеют в виду “науку” и “демократию”. Их “усвоение” является содержанием модернизации самого конфуцианства, без чего оно не в состоянии сыграть свою историческую роль в современном мире.

Научно-технический прогреесс бросил конфуцианству исторический вызов, считает Ду Вэймин. Сохранят ли его принципы в XXI веке свою жизненную силу, зависит от того, сможет ли оно вернуться в Китай через Нью-Йорк, Париж, Токио. Конфуцианство должно вступить в соперничество с американской и европейской культурой, культурой промышленных стран Дальнего Востока, “укорениться в них” и только затем, приобретя новое качество, возвратиться обратно в Китай. Другими словами, принципы конфуцианства должны доказать свое превосходство над идеалами западной цивилизации. Правда, как это сделать, Ду Вэймин не объясняет, однако задача поставлена.

Одним из наиболее решительных противников “нового конфуцианства” является историк Бао Цзунсинь, о котором мы уже упоминали выше. По его мнению, конфуцианство в силу самой своей природы не в состоянии сыграть роль идеологической доктрины модернизации. Наука и демократия по своим мировоззренческим принципам противоположны учению Конфуция, они принадлежат к различным типам культур. Если предположить даже, говорит Бао Цзунсинь, что конфуцианская система сможет воспринять и науку и демократию, то она в таком случае непременно утратит свой первоначальный облик, перестанет быть тем, чем она в действительности является.

Бао Цзунсинь выражал сомнение в том, что в модернизированном Китае сохранится почва для конфуцианства. “Огромный ров”, разделяющий традиционную и современную культуру, объясняется им тем, что в корне противоположны их концептуальное содержание и система ценностей. Китайский историк обращал в этой связи внимание на следующую особенность китайской традиционной культуры: в ней все этизировано, ее главный принцип — подход ко всем проблемам, касающимся отдельного индивида и общества в целом, с этической, нравственной точки зрения. Смешение необходимости, присущей объективному ходу событий, с моральным долженствованием, придание философским понятиям политико-этической окраски, отсутствие самостоятельного научного статуса у эпистемологии и логики и в конечном счете подмена теоретических конструктов этическими рассуждениями — таковы характерные особенности традиционной культуры, т.е. конфуцианства. Система конфуцианских ценностей включает упор на древность и пренебрежение современностью, превращение деяний мудрецов трех легендарных династий Ся, Шан, Чжоу в моральный образец для последующих поколений, увлечение книжными знаниями, создание культа классических книг, серьезная недооценка практических дел, нигилистическое отношение к научному изучению явлений объективного мира.

Бао Цзунсинь ставит в прямую зависимость научно-техническую отсталость Китая от аксиологических представлений, характерных для традиционной культуры. Этизация всех сторон общественной жизни, в его представлении, позволяет отдельным ученым добиваться успехов, но не ведет к их социализации, не делает их достижения общим духовным богатством всей нации. Мне думается, что Бао Цзунсинь правильно подметил одно реальное противоречие во взаимоотношении морали и науки. Вряд ли возможно рассматривать действия, различные виды деятельности людей, и в том числе научную, исключительно в рамках нравственных императивов, лишенных тем более конкретного исторического содержания в отрыве от их социальной значимости. (Можно вспомнить в этой связи, что работы по трансплантации искусственных органов человеку блокировались в нашей стране ссылками на ее несоответствие принципам морали.)

Мои критические высказывания в адрес традиционной культуры, заявлял Бао Цзунсинь, не означают нигилистического к ней отношения, она сыграла свою историческую роль, я лишь хочу подчеркнуть, что она несовместима с культурой нового времени, — выражением которой как раз и являются наука и демократия, — ибо последния относятся к другой системе ценностей. Соглашаясь с тем, что наука и демократия имеют универсальный характер, Бао Цзунсинь одновременно отвергает точку зрения Моу Цзунсаня о том, что они являются всего лишь “творчеством интеллигента”, его выражением, возникающим в ходе развития каждой национальной культуры. Такой подход, говорит он, исключает какую-либо роль общественно-исторических условий, без которых невозможно, например, объяснить, почему в Китае в новое время не появились ни демократия, ни современная наука.

Универсальные моральные принципы, которыми оперирует конфуцианство, по мнению Бао Цзунсиня, препятствуют свободному, творческому развитию человеческой личности, закрепляют неравенство людей (подданных, сыновей, жен) в определенных структурах социальных и родственных отношений. Вместе с тем слабость теоретических построений “новых конфуцианцев” он усматривает в том, что они фактически рассматривают мораль как внеисторическое, внесоциальное явление. Субъект конфуцианской морали не связан с реальной действительностью, он руководствуется в своих поступках умозрительными, схоластическими принципами и поэтому его можно назвать “мумией”.

В своих статьях и выступлениях Бао Цзунсинь заявлял, что традиционная культура и ее основа — конфуцианство — неспособны к модернизации. “Не следует понимать мои критические слова как нигилизм в отношении культуры вообще. “Если традиция отрицает ценность человека, подавляет его творческий дух, то почему нельзя выступать против нее”, — говорил он. В конфуцианстве можно найти отдельные высказывания, положения, которые и до сих пор не утратили своей ценности, но неправомерно на этом основании делать аналогичный вывод относительно конфуцианского учения как целостной системы. Оно принадлежит истории, и нет никакого смысла в его реанимации. Современная китайская культура может строиться только из “практики современного Китая”, что же касается “традиции”, то у нее есть какие-то питательные средства для создания современной культуры, но служить источником ценностей для нее она не может.

Бао Цзунсинь выступал против национальной ограниченности и культурной замкнутости. Достоинство современной китайской культуры — в том, что она “открыта всем ветрам”. Кое-кто проникновение элементов инонациональной культуры объявляет чуждым влиянием, а борьбу против такого проникновения называет уважением своих национальных ценностей. Осуждая подобные веяния как национальное чванство, зазнайство, Бао Цзунсинь отстаивал идею взаимовлияния, синтеза различных культур, культурного плюрализма. “Множество фактов из истории культуры свидетельствуют, что культура человечества непрерывно успешно развивается в процессе взаимного “загрязнения”. Изоляция, основывающаяся на самозамкнутости, может привести лишь к упадку и застою. Поэтому хотя в словах новых конфуцианцев, что “современная культура не идентична озападниванию”, и есть определенный смысл, их следует все же подвергнуть конкретному анализу. Если это значит, что модернизация Китая не должна переписывать и копировать западные образцы, то никто не будет возражать. Вопрос заключается в том, что современная культура Китая не имеет готовых образцов, поэтому опыт, техника и культура, существующие сегодня на Западе, не могут не быть для нас примером для сравнения. Поэтому если выражение “современная культура не идентична озападниванию” означает отказ от такого подхода, то это равносильно встать в один ряд с теми, кто в прошлые исторические периоды защищал старое”.

Я намеренно привожу пространные выдержки из статей и высказываний Бао Цзунсиня, чтобы дать наглядное представление о взглядах этого видного китайского историка, бывшего до лета 1989 г. (своего ареста) одним из властителей душ современной китайской интеллигенции. Я познакомился с ним после конференции (в ней он не участвовал) в Пекине на обратном пути в Москву. Как я уже отмечал, он произвёл на меня сильное впечатление своей раскованностью, открытостью, независимостью суждений.

В настоящее время философская и культурологическая компаративистика переживает в Китае своеобразный бум, вновь, как и 60 или 100 лет назад. Широко обсуждается дихотомия: китайское-западное. В середине XIX века китайская феодальная монархия, казавшаяся самой себе незыблемой, потерпела унизительное поражение в прямом вооруженном конфликте с “варварами”. Это не прошло бесследно для китайской интеллектуальной элиты. Начался мучительный процесс переоценки многих прежних догм, осознания необходимости перемен. Если почти все наиболее дальновидные китайские интеллигенты были согласны с тем, что перемены неизбежны, то вопрос о том, какие нужны перемены и как их следует проводить, привел к появлению среди них различных группировок. К моменту “встречи” Китая с Западом, в казавшемся внешне сонном и застывшем обществе шел процесс, пусть и медленный, вызревания идей, в чем-то расходившегося с конфуцианской ортодоксией. Свое бурное развитие они получили во второй половине XIX в., когда начался мучительный поиск путей преодоления социально-экономической отсталости Китая. Во весь рост встала проблема точного определения различий между китайской и западной культурами, ибо для того, чтобы определить ориентиры будущего развития, нужно знать, какими ценностями “обладаем мы” и “какими они”. Видный популяризатор западных теорий, познакомивший китайцев с Дарвином, Монтескье, Кантом, Янь Фу в конце прошлого века отмечал, что в Китае ценят этические принципы, родственные отношения, а на Западе — равенство и мудрость, в Китае управляют Поднебесной посредством сыновней почтительности, а на Западе — опираясь на справедливость, “китайцы почитают монарха, а европейцы добиваются процветания народа”; первые кичатся своим учением, а вторые уважают новое знание и т.д. В 1918 г. Ли Дачжао, один из первых китайских марксистов, активный участник культурно-политического “движения 4 мая” (1919 г.), писал следующее: “Одна цивилизация (восточная, китайская) является естественной, другая (западная, европейская) создана людьми; для одной характерен покой, для другой борьба; для одной — пассивность, для другой — активность; для одной — зависимость, для другой — самостоятельность; одна довольствуется временным благополучием, другая постоянно стремится вперед; одна передается по наследству, другая находится в постоянном созидании; одна — консервативная, другая — прогрессивная; одна, опирающаяся на чувства, другая — на разум; одна — на фантазии, другая — на исследования; одна, основывающаяся на искусстве, другая — на науке; одна — духовная, другая — материальная; одна, опирающаяся на дух, — другая — на плоть; одна, смотрящая на небо, другая — на землю; в одной природа управляет людьми, в другой — люди управляют природой”.

Вопрос о границах перемен в китайском обществе каждым их сторонником рассматривался, исходя из своих идеологических пристрастий. Видный официальный политический деятель второй половины XIX в. Чжан Чжидун выдвинул формулу: “Китайское учение — это сущность, европейское учение — это функция”, другими словами — в процессе преобразований элементы европейской культуры должны играть роль дополнения, не затрагивая основ существующего строя. Допуская необходимость заимствования научно-технических достижений Запада, Чжан Чжидун в то же время решительно отвергал саму возможность отказа от конфуцианства. В течение последующих десятилетий, по существу вплоть до настоящего времени, проблема соотношения “сущности” и “явления” с одним из двух типов культуры являлась предметом оживленной дискуссии.

Проблема взаимодействия, диалога китайской и западной философии занимала умы многих китайских философов различной мировоззренческой ориентации. Мне довелось встречаться с двумя старейшими китайскими философами, “живыми классиками” — проф. Фэн Юланем и проф. Лян Шуминем, которым тогда уже перевалило за девяносто.

Родившийся в 1895 г. Фэн Юлань — автор оригинального учения “нового неоконфуцианства”, представляющего собой попытку синтеза идей традиционной китайской и западной философии, главным образом позитивизма. С его точки зрения, объектом исследования подлинной философии являются самые абстрактные, наивысшие принципы — всеобщие универсалии. Философия, писал он, имеет дело с истиной, а не с физической реальностью. Поэтому невозможно требовать от нее исчерпывающих знаний об окружающем человека мире. Слабость западной философии — недостаточная метафизичность и чрезмерная утилитарность. Достоинство китайской философии составляет серьезная метафизическая традиция, проявлявшаяся в стремлении выйти за пределы мира реальных вещей и явлений.

Главное предназначение философии, считает Фэн Юлань, состоит в моральном возвышении субъекта, в нравственном облагораживании разума. Путь к этому лежит в совершенствовании личности. Люди, писал он еще в 30-ые годы, могут совершать одни и те же поступки, но последние будут иметь для них неодинаковую ценность в силу их пребывания в различных сферах жизни. Таких сфер Фэн Юлань насчитывал четыре: естественная, утилитарная, моральная и трансцендентная.

В соответствии с китайской традицией функция философии состоит в том, чтобы оказать индивиду содействие в достижении двух высших сфер жизни — моральной и трансцендентной. “Чтобы находиться в моральной сфере жизни, — считает Фэн Юлань, — необходимо быть ...морально совершенным человеком; чтобы находиться в трансцендентной сфере, необходимо быть ...мудрецом. Философия учит тому, как стать мудрецом”. Мудрец — не святой, в действиях которого реализуются предначертания сверхъестественных сил, а человек, обладающий особым даром познания. Его превосходство над всеми остальными людьми заключается не в способности совершать чудеса, а в “глубоком понимании” истинного смысла человеческого бытия. Он “совершает деяния в состоянии просвещенности, в то время как другие — в состоянии невежества”. Китайский мудрец является связующим звеном между реальным и потусторонним мирами, а китайская философия — одновременно и “мирской и “немирской философией”. В этом, по мнению Фэн Юлань, состоит достоинство китайской философии, ибо, хотя по мере прогресса науки “религия с ее догмами и суевериями” уступает ей дорогу, философия будущего будет одновременно и “мирской и немирской”.

После 1949 г. взгляды Фэн Юланя неоднократно подвергались критике, немало ему пришлось пережить и во время “культурной революции”. О сложных перипетиях своего жизненного пути он рассказал в автобиографической книге “Под тремя соснами”. Впервые я познакомился с Фэн Юланем еще в 1957 г. Тогда это был веселый, жизнерадостный человек, он тепло принимал меня в своем доме, расположенном на территории университета, расспрашивал о советской философии, интересовался жизнью в Советском Союзе, в конце беседы он попросил напеть несколько русских песен и, конечно, Катюшу — очень популярную тогда, да и сейчас в Китае. Прошло почти тридцать лет. И вот я опять в этом доме “под тремя соснами”. Я вновь беседую с Фэн Юланем. Но теперь эта беседа дается ему с трудом, у него плохо с речью, понимать его мне помогает дочь профессора — известная писательница и ученый. Но память у Фэн Юланя по-прежнему блестящая, он интересуется своими знакомыми среди советских философов, просит передать им привет. Сотрудники кафедры истории китайской философии Пекинского университета рассказывали мне, что Фэн Юлань несколько дней в неделю вместе со специально выделенным ассистентом работает над изданием полного собрания своих сочинений. В декабре 1985 г. мне довелось принимать участие в чествовании Фэн Юланя по случаю его девяностолетия. Это была моя последняя встреча с маститым профессором — “Фэн Лао” (как я уже писал, в Китае людей, которым за пятьдесят лет, принято уважительно называть “старина” — “Лао” — Лао Ван, Лао Чжан и т.д., но при обращении к наиболее почитаемым людям слово “старина” ставят не перед, а после фамильного иероглифа, поэтому “Фэн Лао”, а не “Лао Фэн”).

В декабре 1985 г. вскоре после моего первого, после долгих лет приезда в Пекин в беседе с аспиранткой Миленой из Югославии я упомянул имя Лян Шумина в том смысле, что вот был такой известный философ. Милена сказала, почему был ..., он жив, я встречаюсь с ним. Откровенно говоря, я не поверил, ибо в течение многих лет китайская печать ничего не сообщала о судьбе этого философа, к тому же, поскольку он родился в 1893 г., в 1985 г. ему должно было быть уже 92 года... Прошло какое-то время. Будучи в гостях у видного специалиста по истории китайской философии проф. Тан Ицзэ, я спросил его о Лян Шумине. Тан Ицзэ ответил, что он в добром здравии и что мне есть смысл встретиться с ним. В ответ на мою просьбу организовать такую встречу Тан Ицзэ, написав на листе бумаги телефон Лян Шумина, сказал: “Не стесняйтесь, позвоните ему сами”. С замиранием сердца набираю телефон и попадаю на самого Лян Шумина. В ответ на мою просьбу о встрече, он немедленно соглашается: “Приезжайте завтра”. В назначенное время я выхожу из автобуса у остановки метро “Мусюйди”, вхожу в один из подъездов недавно построенного девятиэтажного дома на проспекте Чаньаньцзе, поднимаюсь на лифте на седьмой этаж. Звоню в нужную мне дверь, на пороге женщина, которая приглашает меня в гостиную. Через несколько минут в ней появляется сам Лян Шумин. Я ожидал увидеть дряхлого, немощного физически и умственно старика. А меня встретил физически крепкий, мудрый старец, сухонький, маленький ...

В двадцатые-тридцатые годы Лян Шумин выступал с апологией китайской традиционной культуры, в частности конфуцианства, подчеркивая превосходство восточной, китайской цивилизации над западной, усматривая таковое в том, что для первой истинный смысл человеческого бытия всегда заключался в духовном совершенстве индивида, нравственном облагораживании разума, развитии национального духа. В Китае, писал Лян Шумин, высшая сфера деятельности человека (культура) господствует над низшей (экономикой), в то время как на Западе имеет место обратное. Идеализм, присущий, по его мнению, восточным народам, он противопоставлял грубому утилитаризму, интересу лишь к благам материальной жизни, характерным для западной цивилизации, и на этом основании заявлял, что между Китаем и Европой (в том числе и Россией) нет ничего общего. Он призывал всех китайцев повернуться к Востоку, к национальным духовным традициям. В их возрождении Лян Шумин усматривал главное условие ликвидации отставания Китая от других стран в области экономики, решения актуальных политических и социальных проблем китайского общества. Он решительно выступал против “европеизации” Китая, против заимствования любого иностранного опыта.

Культура Запада, писал Лян Шумин, является культурой государств, проводящих колониальную политику, поэтому с ее помощью нельзя решить проблему национального возрождения; напротив, ее использование будет способствовать духовному, а следовательно, и политическому угнетению. Лян Шумин ссылался в данной связи на политический опыт выдающихся деятелей национально-освободительного движения: “Ганди... будучи студентом, отбрасывал свою религию... В дальнейшем же он последовательно развивал дух древних индийцев для подъема движения против господства угнетавших Индию англичан... Для меня то, что проповедует Ганди, имеет особое значение, поскольку я также шел по такому же пути. Вначале я придерживался банального “прагматизма”, очень близкого западным идеям, но в конце концов повернул в сторону китайской конфуцианской идеологии... Моя идеологическая эволюция состояла в следующем — вначале отказ от старых китайских вещей, а затем их восприятие”. Лян Шумин считал, что рано или поздно подобную эволюцию должны проделать все китайские общественные деятели, независимо от их нынешних мировоззренческих позиций, в том числе и марксисты, ибо, как заявлял он, новые идеологические веяния, принесенные с Запада, глубоко чужды китайскому национальному духу.

Выражение китайского национального духа Лян Шумин видел в конфуцианстве, объявлявшемся им воплощением лучших традиций духовной культуры китайского народа. Имея учение Конфуция, писал Лян Шумин, китайцы не нуждаются в религии, ибо зачем, “находясь под солнцем, иметь еще лампу”. Содержащиеся в конфуцианстве великие истины о смысле человеческой жизни, оказывая в течение многих столетий огромное воздействие на сознание миллионов китайцев, способствовали формированию их национального самосознания. Поэтому возрождение Китая как великой державы, по мнению Лян Шумина, немыслимо без “полного восстановления” в правах конфуцианской идеологии.

Лан Шумин объявлял неприемлемыми для китайского общества программы социального развития, предлагавшиеся и буржуазными идеологами, и марксистами. Настаивая на том, что капитализм и социализм противоречат истинной природе человека, Лян Шумин отрицал необходимость серьезных радикальных структурных преобразований в китайском обществе. Он считал неприемлемым для Китая “путь промышленной революции”, избранный вначале Японией, а затем Россией, поскольку для этого, по его мнению, не было соответствующих политических и материальных предпосылок (в частности, машин). Политика государства, считал Лян Шумин, должна быть ориентирована главным образом на решение аграрных проблем, поскольку для развития производительных сил сельского хозяйства в Китае есть все условия — земля и люди. “Сельское хозяйство — основа экономики”, “деревня — опора государства” — вот, в сущности, принципиальные установки социально-экономической программы Лян Шумина. Его теория сельского строительства сводилась к следующему: во-первых, необходимо восстановить “систему сотрудничества” всех социальных слоев, характерную для средневековой китайской деревни; во-вторых, руководящая роль в обществе должна принадлежать интеллигенции, поскольку именно от нее — посредника между правительством и народом, хранительницы традиционных духовных ценностей, “головы и глаз сельских жителей”, зависит политическая и социальная стабильность.

В 20—30-е гг. в своих политических взглядах Лян Шумин резко расходился с компартией. В 40-е гг. он поддержал курс КПК на национальное примирение, после победы народной революции остался в Китае и в отличие от многих других деятелей науки и культуры не эмигрировал. Однако каких-либо сообщений о его жизни в эти годы не появлялось, не было и публикаций его работ. Я был первым советским ученым, посетившим его. Мы беседовали два часа, разговор шел о конфуцианстве и буддизме. По мнению Лян Шумина в учении Конфуция много рациональных моментов, достаточно сказать, что он не навязывал своего мнения ученикам, был терпим к ним, каждый из них был вправе отстаивать свои взгляды; Конфуций проповедовал любовь к людям, сочувствие к ним. Лян Шумин вспомнил в этой связи свою беседу с Тагором во время посещения индийским мыслителем Китая в начале двадцатых годов. Тагор говорил тогда, что конфуцианство нельзя относить к религии, слова Конфуция можно использовать как догмы, но его учение не является вероучением ни теоретически, ни практически. В этом я согласен с Тагором, заключил Лян Шумин.

Улыбаясь, Лян Шумин рассказал мне о том, что в пятидесятые годы уже в возрасте свыше шестидесяти лет он стал изучать русский язык, но не смог освоить его. Прощаясь, Лян Шумин подарил мне свою новую книгу, вышедшую в 1984 г. — первую за последние тридцать пять лет. Посвящена она взаимоотношению человеческой психики и нравственности, были в ней ссылки и на учение И.П.Павлова. Проводив меня до двери, он не ушел сразу, а ждал, когда хлопнет дверь лифта... Пример традиционной вежливости людей старшего поколения, которой нам часто не хватает.

В июне 1988 г. все центральные китайские газеты сообщили о кончине Лян Шумина в возрасте 95 лет. Хотя подобного известия можно было ожидать в любое время, я с грустью прочитал некролог. Моя память запечатлела Лян Шумина как человека еще полного жизненных сил, забывавшего свой преклонный возраст во имя так любимой им китайской философии.

Следует заметить, что теоретическая деятельность Лян Шумина проходила в период оживленного обсуждения представителями китайской интеллигенции, учеными, политическими деятелями путей развития Китая. Именно тогда, в 20—40-е гг., на страницах китайской печати развернулась оживленная дискуссия на тему диалога взаимодействия двух культур, двух цивилизаций, причем высказывались прямо противоположные точки зрения. Ху Ши (1891-1962) снискал популярность резкой критикой различных сторон традиционной духовной культуры, конфуцианских норм и представлений, политических институтов старого общества, восхвалением западного (преимущественно американского) образа жизни, призывом к заимствованию культурных, научных и технических достижений Запада.

В отличие от тех китайских идеологов, которые признавая техническую и научную отсталость Китая, в то же время подчеркивали его духовное превосходство перед Западом, Ху Ши отвергал всю систему традиционных общественных институтов и культурных ценностей: “Не боясь быть нескромным, я порицаю нашу восточную (т.е. китайскую. — В.Б.) цивилизацию и страстно восхваляю современную западную цивилизацию. Люди часто говорят, что восточная цивилизация — это духовная цивилизация, а западная цивилизация — это материальная или материалистическая цивилизация. Это — клевета, сфабрикованная чрезмерно хвастливыми людьми для того, чтобы скрыть наш позорный облик... Восточные люди в прошлые эпохи также создавали материальные ценности и построили цивилизацию, в какой-то степени служившую улучшению благосостояния. Но их льстивые внуки в последующие эпохи шли по линии наименьшего сопротивления, не осмеливаясь использовать руки и мозг для борьбы с материальным (т.е., с природой. — В.Б.) и, более того, выдумали философию ленивых — “не использовать человека для изменения природы” и в результате они вскоре были побеждены материальным... В настоящее время некоторые безрассудные люди пытаются раздуть у вас хвастовство, все время требуют от вас верить в то, что старая китайская культура выше культуры любого другого государства, старая китайская мораль лучше морали любого государства. Есть еще некоторые, не выезжающие за пределы страны невежды, которые изо всех сил кричат нам: “Идите на Восток! Идите на Восток! Эти западные штуки неосуществимы”. Я говорю вам: “Не дайте себя обмануть... Мы должны верить самим себе... Не только в материальных ценностях и в политической системе, но и в морали, в знаниях, в литературе, в искусстве, в здоровье мы уступаем другим” (подч. нами. — В.Б.).

Ху Ши отвергал противопоставление западной и восточной цивилизаций как материальной и духовной. Принципиальное различие между Западом и Востоком он видел в том, что первый представлял собой цивилизацию прогресса, а второй — цивилизацию отсталости. Рассказывая в одной из статей о своей поездке в Харбин, где в иностранном сеттльменте использовались машины и трамваи, а в китайской части города — только рикши, Ху Ши в заключение писал: “Мое великое открытие заключается в том, что граница между восточной и западной цивилизациями заключается лишь в границе между цивилизацией рикш и цивилизацией автомобилей” (подч. нами. — В.Б.).

Причины превращения восточной цивилизации в цивилизацию отсталости Ху Ши усматривал в особенностях восточного образа жизни, в специфике восточного склада мышления: “Самая великая особенность восточной цивилизации — это удовлетворенность (своей судьбой). Самая великая особенность современной цивилизации Запада — это неудовлетворенность (своей судьбой). Удовлетворенные восточные люди довольны своей примитивной жизнью и потому не стремятся к повышению материального благосостояния.., не думают подчинять себе природу. Они довольны своей судьбой... И в результате материальная Среда связывает и контролирует их, они не могут выйти за ее пределы, не в состоянии применить свой разум и умственные способности человека для преобразования Среды и улучшения современной цивилизации. Это цивилизация ленивой отсталой нации. Западные люди совсем не такие. Для них священна неудовлетворенность, которая в материальной области породила сегодня цивилизацию стали, цивилизацию машин, цивилизацию электричества, а в умственной области — мир науки... Подобное всестороннее использование ума и мудрости человека для поисков истины в целях освобождения его души.., подчинения элементов природы и применения их... для того, чтобы тем самым добиться величайшего счастья для подавляющего большинства человечества... это настоящая рационалистическая цивилизация” (подч. нами. — В.Б.).

Объясняя пороки одной и достоинства другой цивилизации особенностями свойственной им духовной жизни, Ху Ши пытался рассмотреть их в контексте понимания причин социально-экономической, культурно-политической и научно-технической отсталости стран Востока. Развитие общества он связывал со спецификой образа жизни и стереотипов мышления, характерных для западной и восточной цивилизаций и проявляющихся в “неудовлетворенности” или “удовлетворенности” “своей судьбой”. Фактически критика социальной и культурной отсталости Китая сочеталась у него с нигилистическим отношением к национальной культуре вообще. Он выступал за полное “озападнивание” Китая. Ху Ши пропагандировал лозунг свободы личности, интерпретируя ее в плане идеи универсального гуманизма и абсолютной свободы духа Г.Ибсена. Лозунг “свободы личности” имел у Ху Ши богатое содержание. Это был призыв к решительному отказу от духовных ценностей феодального общества, конфуцианских культурных стандартов и моральных запретов, подавляющих личность, препятствовавших свободному развитию способностей человека. Вместе с тем это была проповедь индивидуализма: пробуждение личности включало в себя раскрытие и совершенствование имманентно присущих человеку лучших свойств натуры и творческих способностей. В основе действий каждого человека, утверждал Ху Ши, лежит здоровый индивидуализм, смысл которого лучше всего был, по его мнению, передан следующими словами Г.Ибсена: “...по временам всемирная история представляется мне грандиозным кораблекрушением — спасайся, кто может”. Поскольку же люди руководствуются в своей жизни принципами “здорового индивидуализма”, социальные изменения возможны только на основе пробуждения личности отдельных индивидов. Он считал, что борьбу за ликвидацию традиционных общественных институтов, культурных стандартов и норм морали следует начинать с пробуждения личности.

После 1949 г. взгляды Ху Ши подвергались тотальному отрицанию. Это было связано не только с неприемлемостью в тот период его научной позиции, но и с его политической деятельностью. Вначале он был послом гоминдановского режима в США, затем президентом Академии наук на Тайване. В настоящее время возобладал трезвый, реалистический подход к оценке наследия Ху Ши, его роли в развитии современной китайской общественной мысли. Теперь признаются его заслуги в постановке проблемы Запада и Востока, изучении истории китайский философии и т.д. Только за последние годы вышло более десяти монографий, специально посвященных творчеству Ху Ши.

В 30—40-е гг. широкую известность приобретает теория синтеза китайской и западной культуры, пропагандировавшаяся Хэ Линем (1899—1990). В основе ее лежало стремление соединить конфуцианство с достижениями Запада в области философии, религии, науки и искусства. Главную роль в процессе создания новой культуры китайского общества он отводил конфуцианству. В противоположность Фэн Юланю он отрицательно относился к характерному для китайской науки XX века взгляду на конфуцианство как на чисто моральную философию, поскольку подобный подход превращал его в банальное и ограниченное учение. Рассматривая конфуцианство не только как философию и этико-политическую доктрину, но и как религию и искусство, он считал, что данное учение носит универсальный характер, имеет отношение ко всем сферам общественной жизни. За длительный исторический период своего существования, писал Хэ Линь, оно смогло создать вечные и непреходящие ценности, выражающие истинный дух китайского народа, его национальные и социальные интересы.

Хэ Линь утверждал, что преемственность в развитии культуры и идеологии должна означать восприятие и развитие конфуцианских традиций, представлений и идеалов. Хотя конфуцианство является самым древним философским учением, оно благодаря содержащимся в нем ценностям не утратило значения в социальной жизни Китая и не сможет утратить его в будущем. Конфуцианство он называл самой новой идеологией среди всех новейших учений и считал, что новое развитие конфуцианской идеологии позволит добиться слияния современного и древнего, единства новейшего и древнейшего. В возрождении и развитии конфуцианства Хэ Линь видел главное условие разрешения всех национальных и социальных проблем китайского общества. Согласно Хэ Линю, создание новой китайской культуры возможно только на основе национальных духовных ценностей, никакая экзогенная идеологическая система не в состоянии занять в китайском обществе место конфуцианства, воплощающего эти ценности, поскольку она является продуктом иной культурно-исторической Среды.

Вместе с тем Хэ Линь считал, что возрождение конфуцианства немыслимо без усвоения лучших достижений духовной культуры Запада, к которым он относил греческую и классическую немецкую философию, христианскую мораль, произведения искусства. Усвоение достижений мировой духовной культуры, подчеркивал Хэ Линь, не может носить характер механического заимствования. Философские категории, культурные стандарты, нормы религиозной морали, характерные для Запада, должны, по его мнению, подвергнуться соответствующей реинтерпретации, с тем, чтобы прийти в соответствие с духом конфуцианских ценностей и традиций. Если в процессе этой реинтерпретации не удается “китаизировать”, “конфуцианизировать” западную культуру, то Китай потеряет национальную духовную самобытность и превратится в культурном отношении в колонию; он писал, что конфуцианство призвано стать сущностью новой китайской культуры, а культура Запада — ее формой.

Концепция синтеза китайской и западной культуры, отстаивавшаяся Хэ Линем, отражала настроения той части китайской интеллигенции, которая выступала за проведение широких социальных, экономических и политических реформ. Она понимала, что добиться превращения Китая в современное государство невозможно без использования социально-политических, научно-технических и культурно-идеологических достижений Запада. В то же время многие китайские интеллигенты опасались, что использование этих достижений без соответствующей их идеологической и культурной реинтерпретации приведет лишь к усилению иностранного политического и экономического влияния, укреплению позиций компрадорско-бюрократических кругов, вследствие чего предлагаемые ими реформы в области социальных, экономических и политических отношений не будут осуществлены, они рассчитывали с помощью конфуцианства поставить процесс усвоения достижений материальной и духовной мировой культуры под идеологический и политический контроль китайского общества.

Большое место в жизни общества Хэ Линь отводит религии, усматривая ее функциональную роль в руководстве и контроле над политикой. Возражая китайским ученым, утверждавшим, что религия утратила ту роль, которую она играла в средние века, он, ссылаясь на историю христианства, стремился доказать, что прогресс науки и культуры неизбежно влечет за собой и прогресс религии, становящейся более современной, приобретающей вид “просвещенного” учения. Именно это, писал Хэ Линь, имел в виду Гегель, когда говорил о том, что “эпоха Просвещения требует религии Просвещения”. Конфуцианство, так же как и христианство, восприимчиво к новым веяниям, утверждал Хэ Линь, и поэтому задача состоит в его модернизации с помощью достижений современной науки и культуры.

Однако, модернизируя конфуцианство, не следует, по мнению Хэ Линя, затрагивать его вечных истин и непреходящих ценностей, изменениям должны подвергаться лишь форма их выражения и принципы их реализации. Необходимо, писал он, “под дырявой крышей и за разрушенной стеной старого учения о ритуале отыскать не подвергшуюся разрушению вечную основу и на ней заново создать нормы и критерии для новой человеческой жизни и нового общества”. Свой призыв создавать мораль современного китайского общества на основе конфуцианской этики Хэ Линь обосновал тезисом о внеисторическом характере конфуцианства, который он аргументировал рассуждениями о том, что принципы последнего (“человеколюбие”, “ритуал”, “долг” и т.д.) выражают истинный смысл бытия человека, раскрывают его подлинную природную сущность.

Заявляя, что конфуцианская идеология “обладает особой эффективностью в руководстве человеческой жизнью, обогащения духовной жизни и развития моральных ценностей”, Хэ Линь рассматривал ее этические принципы не только как средство морального совершенствования личности, но и как инструмент социальной политики правительств. Его идеалом являлся “демократизм конфуцианского типа”, конкретным проявлением которого в современную эпоху он считал политику Ф.Рузвельта. Он называл его “великим политическим деятелем, имеющим конфуцианский облик”, ибо, по мнению Хэ Линя, “все, кто обладают способностью к образованию и нравственным воспитанием, являются конфуцианцами”.

В 50-е годы, в мою бытность аспирантом Института философии Китайской Академии наук, мне не раз довелось встречаться с проф. Хэ Линем. Это был скромный, обаятельный, обладающий чувством юмора человек, стойко переносивший обрушившиеся на него жизненные невзгоды. Ему пришлось пережить немало тяжелых лет, связанных с кампанией критики (в 60-70-ые гг. он был объявлен неогегельянцем). Я любил бывать у него в его традиционном китайском домике с каменным полом (дерева в Китае мало, поэтому его берегут), беседовать с ним о проблемах китайской философии. Было у него своеобразное увлечение — чтение детективов. Помню, как-то однажды я зашел к нему ноябрьским или декабрьским вечером, в его кабинете было нетоплено, профессор сидел в ватнике и читал какую-то книгу. Я спросил его: “Что Вы читаете?”. Хэ Линь ответил: “Советскую детективную повесть. Они мне нравятся, в них напряжение держится от начала и до конца, не то, что в наших, китайских, где все становится ясно уже с первой страницы”.

В настоящее время в кругах китайской научной и художественной интеллигенции высоко ценятся те писатели, ученые, которые обладают свободным, “откровенным” стилем мышления. Когда сегодня хотят похвалить какого-нибудь ученого, подчеркнуть творческий характер развиваемых им положений, то обычно говорят: “его мысли раскованы”, “его мысли свободны”. Одним из таких людей среди философов является сотрудник Института философии Академии общественных наук КНР Ли Цзэхоу, большую часть времени проводящий в США. Весьма образованный человек, обладающий блестящим литературным стилем, неординарно мыслящий, автор многих книг, посвященных проблемам эстетики, истории китайской философии, взглядам Канта. Мне пришлось несколько раз беседовать с Ли Цзэхоу, один раз у него дома. Скромная, лишенная каких-либо современных аксессуаров гостиная, простой рабочий стол, удобный диван для гостей. И сидящий напротив меня хозяин — человек примерно моего возраста, по-видимому, первый раз в своей жизни беседующий с советским философом. (Правда, в ходе беседы выяснилось, что мы могли встречаться раньше, в конце 50-х годов, когда я учился в аспирантуре Института философии АН КНР, где в то время мой собеседник только начинал свою научную деятельность, но то были мимолетные встречи.) Разговор касался преимущественно темы диалога двух культур, по которой он много пишет.

У Ли Цзэхоу оригинальная точка зрения. “Сущность” (о которой говорил Чжан Чжидун) в его представлении — это общественное бытие людей, их повседневная жизнь, поэтому модернизация Китая предполагает изменение общественно-экономических реалий Китая, ликвидацию экономической основы производственных отношений и способа жизни, характерных для мелкого производства, развитие товарной, рыночной экономики. Конечно, говорит он, “модернизация не идентична озападниванию”, но она пришла к нам в Китай с Запада, именно оттуда пришли крупная промышленность, производство, паровая машина, электричество, химическая промышленность, электронно-вычислительная техника, а также различные научно-технические достижения, методы управления и организации. Именно в этом и только в этом смысле можно говорить, что модернизация идентична озападниванию. Возникшая в условиях промышленной революции западная наука, “западное учение”, с присущими ей методами мышления, в дихотомии “сущность — явление” не может не занимать первого места. Раскрывая смысл понятия “западное учение”, Ли Цзэхоу пишет, что оно включает в себя как марксизм, так и другие философские, политические, литературные идеи и теории, которыми так богато современное общество. К примеру, культура западного просвещения представляет острое оружие в борьбе с феодальными традициями, поэтому духовная атмосфера китайского общества только выиграет от заимствования “подобных вещей”. Модернизация Китая немыслима без преобразования “китайского учения”, т.е. китайской традиционной культуры с помощью достижений Запада в научно-технической и интеллектуальной сферах. Кредо Ли Цзэхоу достаточно ясно выражено в его рассуждениях о так называемом культурном релятивизме: “Я не одобряю абсолютного культурного релятивизма”. Он считает, что каждая культура и цивилизация имеют реальное рациональное содержание и поэтому нельзя говорить, что одна выше, другая ниже, одна лучше, другая хуже. В этом случае первобытная культура и современная цивилизация, аграрная культура и индустриальная культура являются равнозначными. Поскольку их нельзя оценивать одним и тем же критерием, становится невозможным определить, является ли жизнь и счастье людей в различных культурах лучше или хуже. В результате можно прийти к выводу о ненужности модернизации. По моему мнению, говорит Ли Цзэхоу, существует общий объективный критерий определения передового и отсталого по отношению к материальной цивилизации и качеству, уровню жизни (включая ее продолжительность). “У всех людей, независимо от их государственной, национальной, социальной принадлежности, есть много общего — они хотят передвигаться на автомобилях и самолетах, настроены с помощью телевидения и кино узнавать больше о событиях в мире, питаться получше и жить попросторнее. Человек — не святой и поэтому он весь в повседневных житейских заботах. Однако в отличие от животных человек не может удовлетворяться материальными заботами, у него есть духовные запросы, которые находят свое выражение в большом многообразии форм и методов культурной деятельности”. Плюрализм культурных ценностей, справедливо замечает Ли Цзэхоу, рождается на основе различий, существующих между нациями, государствами, общественными системами, регионами и, что очень важно, традициями. Поэтому, выступая против “полного озападнивания”, он выдвигает идею синтеза западного и китайского, в основе которого должно лежать первое, а второе — служить дополнением, другими словами, традиционная формула приобретает у него другой вид “западное — сущность, китайское — функция”.

Еще один участник дискуссии, тогда зав. кафедрой истории китайской философии Нанкайского университета (г.Тяньцзинь), ныне зав. Отделом аспирантуры Академии общественных наук Китая, автор интересных публикаций проф. Фан Кэли выступает против противопоставления Запада и Востока, дуализма, содержащегося в общепринятой формуле о сущности и явлении. Его возражения касаются также содержания понятия “западное учение”. Сегодня нельзя считать марксизм только достоянием Запада, говорит он, ибо мы являемся свидетелями его дальнейшего развития в Китае.

В дискуссиях последних лет возник отнюдь не академический интерес к идейным борениям в период “движения 4-го мая”, которое вошло в историю Китая как антиимпериалистическое движение, выдвинувшее лозунги политического, социального и культурного обновления страны. Сторонники “нового конфуцианства” несогласны с той резкой оценкой, которое учение Конфуция получило в ходе этого движения. Тогда передовые китайские интеллигенты различной мировоззренческой ориентации острие своей критики направляли против конфуцианских догм, считая их одним из главных препятствий на пути обновления китайского общества. По мнению Моу Цзунсаня, чрезмерный акцент на науке и демократии привел к утрате “мира ценностей”, “мира высокого смысла”: “Теории, делающие упор на науку, на разум признают учением лишь науку, а предметом учения лишь факты внешнего мира, а “постижение добродетели”, “почитание родителей и старших братьев”, нормы отношений между людьми, природа человека, гуманность и верность с их точки зрения не являются предметом учения, но именно через эти принципы китайские учения прошлого и совершенномудрые древности излагали свое понимание истины и методов воспитания; именно они являются предметом великого учения, учения, стоящего над наукой. Необходимо признать, что вне мира фактов науки должен существовать “мир высокого смысла” или “мир ценностей”.

Совершенно иной позиции придерживается Бао Цзунсинь. Он считает, что величайшая заслуга “движения 4-го мая” состоит в том, что оно положило конец бесплодным спорам на тему, какое учение — китайское или западное — является сущностью или функцией; подняв знамя науки и демократии, передовые представители китайской интеллигенции бросили открытый вызов системе ценностей традиционной культуры. Именно так следует трактовать выдвинутый ими лозунг “долой лавку Конфуция”. Во время “движения 4-го мая” между собой соперничали различные идейные течения, боролись друг с другом новая и старая культура, в конечном счете доверие китайского народа завоевал научный коммунизм. “Коммунизм является общественным идеалом и в то же время новейшим мировоззрением. Разве его нельзя считать “миром высокого смысла”, “миром ценностей”, — пишет Бао Цзунсинь, полемизируя со сторонниками “нового конфуцианства”. Конечно, построение такого мира сопряжено с большими трудностями и противоречиями, требует решения еще многих вопросов, но “обретшая надежду китайская интеллигенция никогда не откажется от целей этой борьбы. Новые конфуцианцы возможно не одобрят подобный “мир высокого смысла”, “мир ценностей” (в действительности так оно и есть), однако это не значит, что он не является таковым”, — заключает Бао Цзунсинь.

Отношение к конфуцианству в ходе “движения 4-го мая” не случайно стало предметом обсуждения сегодня в кругах китайской научной общественности. Ссылаясь на определенные передержки, допущенные тогда, на упрощенные, окрашенные в вульгарно-социологические тона оценки, ряд ученых пытается поставить под сомнение саму историческую необходимость критики тех положений конфуцианства, которые противоречили потребностям общественного развития Китая. Они как бы пытаются взять своего рода реванш за поражение, которое потерпели приверженцы конфуцианской ортодоксии, и это обстоятельство очень четко подметил Бао Цзунсин. Конечно, и в его суждениях есть значительные преувеличения. Сторонник всесторонней модернизации китайского общества, он не хочет видеть никакого позитивного содержания в нравственных принципах конфуцианства.

Влиятельный в кругах китайских обществоведов ученый проф. Пань Пу считает, что следует диалектически подходить к историческим урокам “движения 4-го мая”. Культура каждого народа состоит из двух элементов — “временного” и “национального”, первый представляет исторически преходящее, определяемое ситуативным фактором, второй выражает национальное своеобразие, национальный дух. “В случае с временным элементом различия в типах культур связано с различиями в этапах развития, и возникающее поэтому здесь передовое и отсталое может быть оценено (с исторической точки зрения); в случае с национальным элементом различие в типах культур связано с существующими различиями основ национальных культур и потому невозможно различать, что ниже и что выше”, — говорит он. Конечно, и эта часть культуры подвержена изменениям, хотя и медленным, кроме того, она содержит общечеловеческие черты, при всем том национальный элемент никогда не может исчезнуть. По его мнению, великая заслуга “движения 4-го мая” состоит в том, что она подчеркнула важное значение временного элемента культуры, необходимость критического подхода к культурному наследию и “поэтому открыла в истории Китая новую эпоху”. Однако оно не смогло разобраться в сущности национального элемента культуры, дать адекватный ответ на вопрос о его исторической судьбе. Национальный элемент — это образ жизни, нормы поведения, стереотипы мышления, структура личности и т.п., он придает своеобразие, неповторимость каждой культуре, без которого она утрачивает свой истинный смысл. Ошибка многих передовых представителей китайской интеллигенции состояла в том, что модернизацию китайской культуры они сводили к озападниванию, не понимая, что и западная культура содержит свой национальный элемент, который невозможно перенести в другие регионы и страны. В свою очередь противники духа “движения 4-го мая”, занимаясь апологией традиционных ценностей, неизбежно впали в национализм. Сегодня, подчеркивает Пань Пу, нам необходимо заново посмотреть на наше историческое прошлое, наше культурное наследие, чтобы постараться решить проблемы, поставленные в ходе предыдущих дискуссий. Естественно, что позиция Пань Пу, который очевидно выступает как против нигилизма по отношению к национальным культурным ценностям, так и за серьезный критический анализ их содержания, находит в Китае большое количество сторонников.

В той или иной степени споры вокруг конфуцианства, ведущиеся сегодня в Китае, нашли свое отражение и на конференции 1987 г., хотя научный характер обсуждения вопросов приглушил страсти. Среди ее участников были Тан Ицзэ, Ли Цзэхоу, Пань Пу, Ду Вэймин, Фан Кэли и другие видные ученые.

Большой интерес вызвали на конференции выступления представителей Сингапура, которые рассказали о своем опыте воспитания молодежи в духе принципов конфуцианства. С 1983 г. в старших классах средних школ этого государства введен новый курс — конфуцианская этика. Заинтересовавшись услышанным, я решил подробнее разузнать об интересном начинании сингапурских ученых и педагогов. В результате бесед с ними, знакомство с материалами, которые они любезно передали, у меня сложилось следующее мнение. Цель курса “Конфуцианская этика” состоит в том, чтобы дать школьникам ясное представление об основах подлинной морали, нравственного поведения человека, научить их различать добро и зло, честность и подлость, дружбу и предательство, скромность и зазнайство. Соответствующие разделы учебников содержат описание принципов подхода Конфуция и его последователей к различным жизненным ситуациям. Благодаря этому школьники приобретают знания о таких нравственных заповедях, постулатах конфуцианства, как гуманность, мудрость, смелость, справедливость, пристойность и доверие. Путь к их обретению лежит через нравственное самосовершенствование, в результате у человека рождается правильный взгляд не только на отношения с родителями и детьми, братьями и сестрами, друзьями, с женой, с другими людьми, но и на свое место в обществе вообще. Идеи конфуцианской морали излагаются не абстрактно, а на примере деяний самого Конфуция и тех, кто следовал его учению.

Смысл одного из основных понятий конфуцианской морали — гуманность, объясняется в учебнике через встречу молодой девушки по имени Вэньжэнь с мудрым старым человеком. Однажды в поисках неведомого ей сокровища она встретила на дороге упавшего старика. Когда девушка помогла ему подняться, тот спросил ее: “Что беспокоит тебя?”. — “Я ищу сокровище, но не знаю, что это такое и как найти его”. — “Пойдем со мной мое дитя”. Старик подвел Вэньжэнь к луже, расположенной неподалеку. Пристально вглядевшись, она увидела на дне ее маленькое красное зернышко. “Не гляди, что оно маленькое. Внутри него жизнь и деятельность, не прекращающаяся никогда. Благодаря солнцу, почве, росе и воздуху, повинуясь ритмам природы, оно в нужное время даст ростки”. Затем старик подвел девушку к прекрасному дереву: “Вот во что превратилось зернышко. Оно осуществило свою природу как дерево”. “Какое все это имеет отношение к моим поискам сокровища”, — недоуменно спросила Вэньжэнь. “Это аналогично случаю с маленьким зернышком, у которого есть возможности для роста и жизни. Если ты займешься воспитанием его, то сможешь обладать самым ценным в мире: подлинно человеческой природой. Ей присущи способности откликаться на все доброе и благородное, проявлять чувство симпатии и любви к другим людям. Зерно гуманности находится в тебе и вокруг тебя, — продолжал старик свой разговор с Вэньжэнь. — Когда ты помогла мне подняться, ты страдала вместе со мной, сострадание — начало гуманности. Если ты хочешь достичь гуманности, следуй золотому правилу: обращайся с другими так, как ты хотела бы, чтобы обращались с тобой. Не делай другим того, чего не желаешь себе. А сейчас возвращайся домой и начинай там свой путь к гуманности” — промолвил старик, взяв Вэньжэнь за руку. Расставаясь с ней, он сказал: “Человек, обладающий гуманностью, — непреодолим. Он стоит вечно, как горы, его не смущает опасность, не задевают тревоги, не искушают ни богатство, ни удачи. Он спокоен во всех случаях жизни. Он говорит медленно, но всегда готов к действию Он знает, что такое любовь и что такое ненависть, для него ясно, в чем состоит правда и ложь. Поэтому он защищает справедливость и борется со злом. Будучи искренним человеком, он презирает лесть и лицемерие. Правдивый по отношению к себе, он никогда не бывает фальшивым по отношению к другому. Любя себя, он любит других. Он никогда не изменяет гуманности, чтобы остаться в живых. Он скорее предпочтет смерть во имя гуманности. Люди собираются вокруг него словно путешественники, птицы и звери вокруг дерева. Плоды, которые он рождает, утоляют их жажду и возрождают их силы. Становясь сильнее с каждым днем, он помогает становиться сильными другим”.

А вот как объясняется в сингапурском учебнике смысл и ценность уз дружбы. В начале соответствующего раздела приводится известное высказывание Конфуция: “Разве это не радость иметь друзей, приходящих издалека?”. Далее следует текст такого содержания: иметь друзей это не только радость, но и необходимость; человек ничего не значит один; мы нуждаемся в том, чтобы рассказать другим даже наши сокровенные секреты; чья-то причастность к твоим делам распространяет радость и изгоняет боль; человеческая симпатия — мощная сила; мы не можем жить без нее; хорошие друзья помогают нам без страха встречать, что дает нам жизнь — хорошее или плохое, приятное или неприятное. Общение с друзьями позволяет понять смысл добра с нравственной точки зрения. Камень сам по себе не может создать огня, последний есть результат трения одного камня о другой. Так и люди. “Мы нуждаемся в друзьях, чтобы дополнить то, чего у нас недостает, чтобы зажечь свет в наших умах и теплоту в наших сердцах”. Не правда ли, прекрасные слова! Затем следуют рекомендации, как выбирать друзей и как вести себя по отношению к друзьям.

Интересен раздел, в котором рассказывается о самопознании человеком своих поступков, самоанализе своего внутреннего мира, без чего невозможно “исправление ума и сердца”. Авторы учебника приводят в этой связи историю сановника ханьской династии Ян Чжэня, жившего почти 1800 лет тому назад. Благодаря своим высоким нравственным принципам он получил назначение на ответственный пост в одну из провинций. Направляясь туда, Ян Чжэнь проезжал уезд, где правителем был его друг Ван Ми. Тот, думая заручиться его покровительством, преподнес ему дорогой подарок. Ян Чжэнь был весьма решительно настроен против фаворитизма и взяточничества. Поэтому, отказавшись от подарка, он проговорил: “Мы — старые друзья и я хорошо знаю тебя. Почему же ты не понимаешь меня”. Ответ Ван Ми был следующим: “Я знаю тебя. Но я делаю тебе подарок. Почему ты должен так строго придерживаться своих принципов. Кроме того, никто не узнает о подарке, ибо сейчас ночь”. — А встреча Ян Чжэня и Ван Ми действительно происходила ночью. Услышав эти слова, Ян Чжэнь повернулся к Ван Ми и сказал: “Небо знает. Земля знает, ты знаешь и я знаю. Как же ты говоришь, что никто не узнает”. Устыдившись, Ван Ми взял свой подарок обратно. Данная история, говорится в учебнике, раскрывает и смысл и необходимость самопознания и самоанализа: человек должен всегда критически оценивать мотивы и цели своих поступков, исходить из того, что он может быть неправ.

Возможно, идеи, излагаемые в сингапурских учебниках, могут показаться в чем-то наивными и прямолинейными. Однако при здравом размышлении нельзя не прийти к выводу, что курс конфуцианской этики содержит разъяснение тех нравственных максим, которым должен следовать в жизни любой человек. Чтобы стать необходимым, полезным членом общества, достичь личного благополучия, иметь хорошую прочную семью, быть уважаемым людьми. Достоинство методы, избранной сингапурскими педагогами, в том, что она позволяет ненавязчиво и вместе с тем доходчиво дать молодежи представление об общечеловеческих нормах нравственности, моральном опыте многих поколений. Представление наглядное, ибо кроме учебников, содержащих большое количество примеров и красочных иллюстраций, есть еще разнообразные аудиовизуальные материалы. В школах Сингапура вот уже в течение целого ряда лет осуществляется интересный эксперимент, и хотя прошло немного времени в любом случае можно предвидеть благотворные результаты. Дополнение школьной программы специальной дисциплиной “основы нравственности”, а именно таковой, несомненно, является курс конфуцианской этики, может привести лишь к одному результату — воспитанию у молодых людей лучших нравственных качеств, привитию им человечности, доброты, отзывчивости, порядочности. Другого ожидать вряд ли возможно...

Нынешние дискуссии вокруг конфуцианства, которые ведутся как в самом Китае, так и за его пределами, отражают глубокий интерес к национальным культурным ценностям, их прошлому, настоящему и будущему. Идет заинтересованный разговор о взаимодействии мировой и китайской культуры, отличительных чертах последней, нравственных идеалах китайского народа, смысле и цели человеческого бытия, социальных и культурологических ориентирах развития китайского общества. Споры китайских ученых своим содержанием напоминают обсуждение проблем культурного и исторического наследия на страницах российских литературных и научных изданий, в кругах широкой общественности нашей страны. По-видимому, человечество в различных национально-культурных средах, регионах своего обитания подошло сегодня к такому рубежу, когда вопросы исторической памяти, национального самосознания, духовного самоанализа перестали быть предметом изысканий отдельных исследователей, они приобрели теперь громадное общественно-политическое звучание, ибо от их решения зависят судьбы миллионов и миллионов людей. Тем более важно это для Китая — страны древнейшей истории и миллиардного населения. Каковы причины многовековой социально-экономической отсталости страны? В чем состоят позитивные духовные ценности китайского народа? Что можно взять с собой в XXI век из прошлой культуры, прежних нравственных принципов, стереотипов поведения, а с чем следует расстаться? Эти непростые вопросы волнуют сегодня в Китае представителей различных слоев общества и, естественно, интеллигенцию. Поражает, прямо скажу, масштабный подход к изданию книг мыслителей прошлого, исторических и литературных памятников, научных монографий и популярных работ, посвященных истории китайской культуры. Центральные и местные издательства — последние идут иногда даже впереди — выпускают разнообразные серии типа “История китайской культуры”, “Материалы по истории китайской философии”, “Культура: Китай и мир”, “Материалы по истории нового времени”, “Материалы по истории китайской идеологии новейшего времени” и т.д.

Более десяти лет назад в Пекине появилась Международная академия китайской культуры, созданная специалистами по китайской истории, философии, искусству, праву, литературе. В ней объединились и маститые ученые и исследователи среднего и молодого поколения. Свою задачу члены Академии видят в изучении и пропаганде лучших традиций китайской культуры, в ее модернизации посредством сравнительных культурологических исследований. Формы работы Академии различны — широкая издательская деятельность, организация курсов, проведение конференций и семинаров И конечно, разнообразная исследовательская деятельность. Поскольку Академия — общественная организация, она существует на принципах экономической самостоятельности. За короткий период времени удалось сделать много — организован цикл лекций, которые посещали не только китайцы, но и иностранцы, начался выпуск учебных материалов и разнообразных научных серий, в том числе компаративистского плана, проведен ряд научных симпозиумов. Знакомясь с деятельностью Международной академии китайской культуры, я испытал одновременно два чувства — восхищения и “черной” зависти.

Конференция в Цюйфу позволила сопоставить различные точки зрения, оценить уровень исследований в области конфуцианства. В заключение ее было объявлено, что следующий аналогичный форум состоится через два года, на этот раз уже в Пекине. Международная конференция в октябре 1989 г. была посвящена 2540-летию со дня рождения Конфуция, через пять лет аналогичная конференция отметила 2545-летие со дня рождения великого китайского мыслителя, в октябре 1999 г. состоялась конференция, посвященная уже 2550-летию со дня рождения Конфуция. Конференции, симпозиумы, круглые столы, где обсуждаются проблемы, связанные с конфуцианством, регулярно проводятся в различных городах и провинциях Китая. Китайские ученые принимают активное участие в конференциях на аналогичную тему, проводимых в Гонконге и на Тайване.

Одним словом, конфуцианство все больше становится одной из основных составляющих духовную культуру современного китайского общества. Время нигилистического отношения к отечественным духовным и философским традициям кануло в лету. Не исключено, что в обозримом будущем мы увидим в Китае феномен конфуцианского марксизма, т.е. конфуцианизацию марксистского учения.